Региональная общественная организация участников оказания интернациональной помощи республике Ангола
Подписка на новости
Ваше имя:
E-mail:

19 НОЯБРЯ 2017 ГОДА СЕРГЕЮ АНАТОЛЬЕВИЧУ КОЛОМНИНУ ИСПОЛНИЛОСЬ 60 ЛЕТ!

 Уважаемый Сергей Анатольевич!

 От имени Совета РОО «Союз ветеранов Анголы» и всех Ваших товарищей, выполнявших служебный и интернациональный долг в Анголе сердечно поздравляем Вас с 60-летним юбилеем! Желаем крепкого здоровья, счастья, благополучия и новых побед на творческом фронте!

С.Коломнин "Русский спецназ в Африке"
 

 

Сергей КОЛОМНИН

                                    Советским и российским воинам,

выполнявшим свой долг 

на ангольской земле, 

посвящается эта книга

                                    

РУССКИЙ СПЕЦНАЗ В АФРИКЕ

(Авторские фрагменты) 

  От автора

Что такое войска спецназначения? Наверняка многие без труда ответят, что под таким термином подразумеваются  особым образом отобранные и подготовленные группы военнослужащих, способные скрытно провести специальную   операцию в тылу противника, захватить важный стратегический объект и подготовить условия наступления своей армии и союзных войск.   Особо отметят,  что   эти люди должны непременно обладать особыми психологическими качествами, специальными навыками и  умениями, способными пригодиться в экстремальной обстановке.  Кто-то добавит в разряд навыков спецназа безупречное владение многими видами оружия, боевой техники.

В этой  книге  рассказывается о войсках специального назначения. Но это войска особого рода. В состав «африканского спецназа», выброшенного СССР начиная с середины 60-х годов ХХ века в десятки стран Черного континента,  входили отборные советские военнослужащие, в совершенстве владевшие своими боевыми профессиями. Свое задание они выполняли в  обстановке строжайшей секретности. В их задачу входил не просто захват объектов  на чужой  территории, а  овладение … целыми государствами. Конечно,  не в плане установления физического контроля над территорией. Речь шла о распространении и закреплении советского влияния среди военного и политического руководства стран Африки. А это дорогого стоило: ведь Африканский континент во второй половине ХХ века стал ареной ожесточенного противостояния двух свехдержав: СССР и США.  

Военнослужащие «африканского спецназа»,  находясь в тысячах километрах от Родины, встречались с огромными морально-психологическими и  бытовыми трудностями. Их родственники часто и не знали, что их сын, отец, муж выполняет особую миссию за рубежом. Жить часто приходилось в палатках и землянках, постоянно испытывая серьезные бытовые неудобства: отсутствие воды, электричества, полноценного питания и медицинского обеспечения. Приходилось приспосабливаться к непривычным климатическим условиям: жаре,  низкой или, наоборот слишком высокой влажности, обилию  опасных для здоровья насекомых. При выполнении своего долга им, в лучших традициях разведчиков и диверсантов приходилось переодеваться в чужую форму, выдавая себя за военнослужащих других, пусть и дружественных, армий. Из соображений секретности запрещалось носить и какие-либо знаки различия.

Советское руководство понимало, что в условиях «холодной войны» любой советский военнослужащий «африканского спецназа», попавший в плен к противоборствующей стороне  -  это мощное оружие в идеологической борьбе. Поэтому советские военные специалисты не носили с собой документы, подтверждающие их статус.  Известно, что министр обороны СССР Маршал Советского Союза А. Гречко на проводах советских летчиков в Египет в марте 1970 года предупреждал советских асов, посланных для зашиты «мирного неба» Египта: «Имейте в виду, товарищи, если вас собьют за Суэцким каналом, и вы попадете в плен, мы вас не знаем, выкарабкивайтесь сами». Многие, выполняя это указание, гибли, другие в критической ситуации пускали себе пулю в лоб. Но, если в бессознательном состоянии все же и попадали в плен к противнику, то на допросах, повторяли твердо заученную «легенду» о своей исключительно мирной профессии «гражданского» летчика, ремонтника или моряка.

 Десятки тысяч военнослужащих «африканского спецназа»  с честью выполнили свою миссию на Черном континенте. Многие были удостоены высоких наград. В том числе и посмертно. Но указы об их награждении тщетно искать в газетах и официальных сводках. Они никогда не публиковались.   А по возвращении домой, наших интернационалистов часто ждали и неприятные сюрпризы. Например, советских военных специалистов, после выполнения своих обязанностей  в Египте, вместо торжественной встречи  в Севастополе и Одессе ждало… оцепление из автоматчиков. Оказавшись на Родине, оставшиеся в живых советские ракетчики и пэвэошники оказались в закрытых военных городках, где их посадили «на карантин». Запрещалось звонить родным и близким, вся почта перлюстрировалась. С каждым был проведен инструктаж о соблюдении режима секретности. В дальнейшем всем военнослужащим запрещалось кому-либо разглашать сведения не только о подробностях пребывания в стране,  ни о самом пребывании в загранкомандировке.

У большинства советских военнослужащих, побывавших в Африке, в том числе и в Анголе, которая является основной темой повествования этой книги, и по сей день, в личных делах никаких отметок о пребывании в составе «африканского спецназа» нет. Хорошо, если вместо записи о командировке в ту или иную страну, стоит неприметный штамп с номером воинской части, за которым скрывалось 10-е Главное управление Генерального штаба ВС СССР. Не могут и многие из них рассчитывать на льготы, положенные участникам боевых действий: попробуй, докажи свою причастность к событиям тех лет…

 Эта книга  посвящается  людям «африканского спецназа». Офицерам и прапорщикам, специалистам по боевому применению, курсантам- переводчикам Военного Института, которые первыми высадились в осажденной Луанде в ноябре 1975. Летчикам, которые, рискуя своей жизнью,  перевозили оружие, раненых, продовольствие на самолетах с опознавательными знаками чужого государства. Тем, советникам и специалистам и военным переводчикам, которые участвовали в боях с вооруженными оппозиционерами УНИТА и спецназовцами южноафриканской армии   не жалея своей крови, да и самой   жизни. Но читатель не  найдет на страницах  книги описания эффектных сцен сражений советских спецназовцев,  десантников и морских пехотинцев, «крушащих черепа»  африканских контрреволюционеров. Эта книга - не художественная выдумка. Это документальное повествование. Здесь вы  найдете только правдивые свидетельства того, что было на самом деле. Правду, до последней строчки.

 

"Bас там быть не могло"

"...Куда нас, дружище, с тобой занесло,

    Наверно, большое и нужное дело?

     А нам говорят: «Вас там быть не могло,

     И кровью российской Анголы земля не алела…"

  Это строки из стихотворения, позже положенного на песню «Вас там быть не могло», которое сложил  советский военный переводчик Александр Поливин  во время боев под «ангольским Сталинградом» - городом Куиту-Куанавале. Его окрестности  в 1987 - 1988 годах превратились в ожесточенное поле битвы между анголо-кубинскими  и южноафриканскими войсками с участием сотен танков и БТР, десятков боевых самолетов и вертолетов. О том, что в боях под  Куиту-Куанвале сражались и гибли наши военнослужащие,  в советских газетах никогда не писали. Более того, в  1989 году советский МИД, отбиваясь от  усиливающихся обвинений западного сообщества в участии советских военных в боевых действиях  в Африке, Азии  и Латинской Америке официально заявил, что «советские военные советники в боевых действиях за рубежом не участвуют».

Тогда нашим военным, сидящим в ангольских окопах  дали ясно понять, что политическая обстановка изменилась. Пришла перестройка и «новое мышление», которые предполагали другие подходы к разрешению региональных конфликтов. Но боевиков из антиправительственной группировки УНИТА об этом почему-то «забыли» предупредить и те продолжали долбить по нашим из всех стволов.

Когда в феврале 1990 года ангольскими правительственными войсками при участии наших советников была проведена операция по разгрому группировки УНИТА и взят ее укрепленный форпост -  Мавинга, в Луанду прилетела с проверкой комиссия ООН. За день до этого все наши советники и военные переводчики, находившиеся в Куиту-Куанавале, срочно самолетом Главного военного советника  в Анголе генерала П. Гусева были эвакуированы в Менонге, а наша военная миссия опечатана. Когда же комиссия закончила свою работу, убедившись, что никого из советских в районе боевых действий нет, все советские военные по приказу Главного военного советника  вернулись назад туда, где… их  официально  быть не могло.

…Тысячи советских и российских военнослужащих после  окончания Второй мировой войны работали в десятках стран Азии, Африки и Латинской Америки. В Корее советские военные летчики сбили сотни американских самолетов. Во Вьетнаме советские асы и операторы зенитно-ракетных комплексов «завалили» не один десяток американских  В-52, не позволяя им сбрасывать свой смертоносный груз на  города Северного Вьетнама. В Египте наши военные летчики на равных сражались с израильскими пилотами. Словом,  после окончания         Второй        мировой войны, наши соотечественники участвовали во десятках локальных военных конфликтах за рубежом. Военные советники за рубежом обучали солдат и офицеров национальных армий грамотному владению современным советским оружием и организации боевых действий. Саперы, рискуя собственной жизнью, и погибая, разминировали дороги и водные фарватеры, летчики перевозили  военные и гражданские грузы, а военные моряки охраняли коммуникации и торговые суда. А если требовалось, в критических ситуациях, наши военнослужащие садились  и за штурвалы боевых самолетов,  пульты управления огнем зенитно-ракетных комплексов, рычаги танков, брали в руки автоматы и пулеметы.

 Самыми крупными из региональных конфликтов, в которых участвовали советские военнослужащие  были войны в Корее,  Вьетнаме,  на Ближнем востоке (Египет, Сирия, Ирак, Ливия, Северный и Южный Йемен). Были еще Алжир, Куба и  Мозамбик,  Индия, Никарагуа, Лаос, Камбоджа, Сомали, Эфиопия, Зимбабве, Бангладеш, Перу, Руанда и Чад.  (Афганистан сознательно оставляю за рамками повествования, так как, там воевала регулярная армия. Однако и там был  большой контингент наших советников, которые участвовали в боевых действиях!). Однако Ангола в этом списке занимает особое место.

Почему? Пожалуй, впервые в истории СССР советским руководством была поставлена задача за тысячи километров от границ Отечества, в далекой Южной Африке не только помочь другой стране в строительстве национальной армии и отражении внешней агрессии ЮАР.В широком смысле слова Анголарассматривалась советским руководством как своеобразный ключ к  Африке.С приходом к власти в Анголе Народного движения за освобождение Анголы (МПЛА) никогда еще прежде у СССР не возникало такого мощного и надежного союзника на Юге Африки. Поэтому  цель была очевидной: всеми доступными силами и средствами помочь новому руководству страны, и превратить Анголу в эталон африканского социалистического государства  целиком и полностью ориентирующегося на Советский Союз.

Но сделать это было нелегко. Поскольку не только в СССР, но и руководство многих стран НАТО, начиная с 60-х годов XX века, самым внимательным образом следило за событиями в  Южной Африке. В этом регионе, охваченном мощным антиколониальным и национально-освободительным движением,  столкнулись интересы великих держав: СССР, США, Китая, многих стран Европы, белого расистского правительства ЮАР, т. н. «режима апартеида». Свои устремления и цели, правда, не всегда совпадавшие с интересами их могучих союзников, имели и лидеры национально-освободительных движений Анголы, Конго, Намибии, ЮАР, Мозамбика, Южной Родезии (Зимбабве). Размах конфронтации, как и количество вовлеченных в конфликт сил, вышли далеко за рамки какой-то одной страны и все нарастающими темпами превращали эту «горячую точку» планеты в масштабную зону нестабильности, грозящую превратиться в очаг глобального конфликта между ведущими ядерными державами.

 Ключевой страной в этом конфликте, начиная с 1975 года, стала Ангола. Советское руководство, стремясь закрепить свое влияние на Юге Африки, «поставило» на одно из национально-освободительных движений  Анголы - МПЛА и его лидера Агоштинью Нету. В страну широким потоком пошла военная, финансовая помощь, а самое главное, был направлен  контингент советских военных советников. Один из самых больших, когда-либо побывавших в странах третьего мира.

 У большинства советских военнослужащих, побывавших в Анголе, Мозамбике, Эфиопии, Гвинее Бисау и других странах, и по сей день в личных делах вместо записи о командировке в ту или иную страну, стоит неприметный штампик с номером воинской части, за которым скрывалось 10-е Главное управление Генерального штаба ВС СССР.  В конце   прошлого века  в Генеральном штабе были разработаны приказы, которые  регламентировали временные рамки участия наших военных в  боевых действиях в горячих точках мира. Приказы эти  во многом были нужны финансистам, которые  определяли, кому и сколько платить «боевых», как начислять пенсии, льготы тем, кто выполнял «интернациональный долг» за рубежами нашей Родины. Они действует до сих пор.

Согласно действующему «Закону о ветеранах» выходит, что  воевали  наши советники и военные переводчики  в Анголе только «с 1975 по 1979 гг.». Поэтому тысячи советских военнослужащих, прошедших Анголу формально не являются участниками боевых действий. А между тем,  война в этой далекой африканской стране не прекращалась на протяжении почти четверти века ни на один день.

Наибольшее число погибших и раненых наших соотечественников в этой, до сих пор для многих неизвестной, войне приходится на вторую половину 80-х годов XX века. По официальным  данным, которые естественно  охватывают только   «официальный» период, и далеки от реальности боевые потери советских военных в Анголе с ноября 1975 по ноябрь 1979 года составили 11 человек, среди  них 7 офицеров и прапорщиков и 4 человека рядового состава. Поистине смехотворная цифра, если учитывать масштаб вовлеченности наших военных в «военные мероприятия». По другим,  сведениям, но столь же далеким реальности, из почти 12 тысяч советских военнослужащих, прошедших Анголу погибло и умерло 54 человека. Но и эта цифра вряд ли соответствует действительности. Почти за 17 лет официального военно-политического сотрудничества с Анголой, которое окончилось с развалом Советского Союза, по оценкам автора, наши потери в ангольском конфликте до 1992 года составляют более ста человек только погибшими.

В эту цифру входят не только военнослужащие, а и другие категории «спецкомандированных»: гражданские летчики,  техники,  моряки, многие из которых наравне со своими коллегами в погонах работали на местную армию (ФАПЛА). Военнослужащих, умерших от страшных тропических болезней  в Анголе  статистика Генерального штаба также не причисляет к боевым потерям.  Но, тем не менее, более двух десятков наших спецов, направленных в Анголу для выполнения «интернационального долга», и заметим, абсолютно здоровых к тому моменту (строжайшая военно-врачебная комиссия генштаба тому свидетельство), назад вернулись на Родину в цинковых гробах. Причиной стали:  желтая лихорадка, малярия, укусы мухи це-це и еще десятка полтора экзотических неизлечимых местных болезней…

Десятки наших соотечественников погибли в этой африканской стране и после того, как в 1992 году между Россией и Анголой прекратилось военное сотрудничество на официальном межгосударственном уровне. Но этот период особый. Тогда многие наши военные, да и гражданские специалисты, вернувшиеся из Африки, вдруг обнаружили, что Родине они, по большому счету, не нужны. Война же в Анголе давала возможность не только применить свои знания и опыт, но и заработать на жизнь.  И сотни граждан России, Украины, Белоруссии,  Казахстана и других одуревших от свалившегося на их голову суверенитета республик бывшего СССР на свой страх и риск  сели за штурвалы ангольских транспортных и боевых самолетов, рычаги танков и БТРов, ремонтировали технику, (а она на 100% советского производства), проводили работы по разминированию. Причем часто оказывались не только на стороне правительственных сил, но и в стане вооруженной оппозиции. Воевали и друг с другом. И такое бывало. Масштабы нашего вовлечения в ангольский конфликт как советского, так и российского периода до сих пор тайна за семью печатями. Как и  точные данные о   погибших в этой войне.

Официально опубликованные цифры ангольских потерь   меньше афганских или корейских. Напомню, что в Афгане  армия, КГБ и МВД СССР потеряли  14 433 человека и 287 военнослужащих считались пропавшими без вести, а война в Корее, по официальным данным, унесла жизни 142 офицеров и 133 человек рядового и сержантского состава. В Эфиопии, по официальным данным погибло, 79 советских военнослужащих, а во Вьетнаме – 16 человек.

Но ведь  война в Анголе была  другой. В эту страну никогда не посылались регулярные  советские войска, кроме личного состава периодически заходивших в порты Анголы боевых кораблей, в том числе и с морскими пехотинцами на борту. Им, правда, ни разу не пришлось применять своих навыков в реальной обстановке. Поэтому наибольший урон понес контингент наших военных советников, специалистов и переводчиков, а также советские и российские летные экипажи, в разное время работавшие в стране.

 

Тайная война

 Она была странной, эта ангольская война. Широкой общественности о ней до сих пор известно немного, поэтому с полным основанием можно сказать, что для большинства советских людей она была тайной.  Такой она остается и сегодня. Собственно секрета о том, что ангольское правительство ведет боевые действия против «вооруженных контрреволюционеров» из Национального союза за полную независимость Анголы (УНИТА) и поддерживающих его подразделений южноафриканской армии никто, конечно же, не делал. В сообщениях СМИ мелькали сообщения и о других оппозиционных МПЛА вооруженных организациях: Национальном фронте освобождения Анголы (ФНЛА) и Фронте освобождения анклава Кабинда (ФЛЕК). Ноо вовлечении в бои с оппозиционерами советских людей не писало в те времена ни одно средство массовой информации.Даже на уровне министерства обороны СССР считалось, что мы в боевых действиях не участвуем, а только оказываем содействие в подготовке и планировании боевых операций. Официально в вооруженный конфликт в Анголе были вовлечены только местная армия - Народные вооруженные силы освобождения Анголы (ФАПЛА)  и  40-тысячный кубинский экспедиционный корпус.

Однако по мере втягивания Анголы в полномасштабную гражданскую войну и подключения к ней южноафриканской военной машины наши соотечественники все чаще оказывались на передней линии огня.   Им, как и ангольцам, и кубинцам, приходилось  вступать в  непосредственный огневой контакт с противоборствующей стороной. Они гибли и получали ранения в перестрелках и под артобстрелами дальнобойных гаубиц армии ЮАР, подрывались на минах, заживо горели в «заваленных» унитовскими «Стингерами» и «Стрелами» транспортных самолетах и вертолетах. Первый такой масштабный случай произошел в августе 1981 года, когда южноафриканские войска вторглись в пограничную провинцию Кунене и окружили части 11-ой бригады ФАПЛА под городом Онджива. Тогда  советские советники и переводчики, находившиеся в боевых порядках приняли бой наравне со своими подсоветными. Многие были ранены, в том числе и военный переводчик Леонид Красов, несколько советских офицеров и их жен погибли,  а  один советский военнослужащий  попал в южноафриканский плен.

  В 1985-1988 годах в боевых операциях по уничтожению баз вооруженной оппозиционной группировки УНИТА в провинции Кванду-Кубангу  погибли и были ранены более десяти советских военных специалистов. Тогда наши ребята напрямую схлестнулись с наемниками и военнослужащими регулярных войск ЮАР, пришедших на помощь унитовским формированиям. Отечественная пресса тех времен старательно обходила эти события своим вниманием.

 За период «официального» военного сотрудничества  с 1975 по 1991 год в Анголе было сбито и пропало без вести более десятка самолетов и вертолетов с советскими экипажами или  нашими советниками на борту. (После 1992 года сбитые или потерпевшие катастрофу самолеты с летчиками из стран бывшего СССР, работавшими «по личным контрактам» вообще не поддаются подсчету: они падали чуть ли не каждый месяц).  В 1980 году «Стингером» при вылете из Менонге был сбит Ан-26 с советским экипажем. Двое летчиков попали в плен к повстанцам УНИТА. В 1982 году при заходе на посадку  на аэродром Лубангу врезался в гору другой Ан-26 с совместным советско-ангольским экипажем. В 1983 году над провинцией Маланже пропал без вести советский вертолет Ми-8, с нашими специалистами, совершавшими аэрофотосъемку местности. Разбитую машину,  останки тел его экипаж и   пассажиров, включая 12-летнего сына начальника геодезической экспедиции удалось найти только через семь лет. В 1984 году унитовской зенитной ракетой  в одной из центральных ангольских провинций был сбит советский Ан-12. Погибло одиннадцать человек: экипаж и пассажиры. При осуществлении поисково-спасательной операции в вертолет Ми-8, пилотируемый с советским экипажем, попал унитовский «Стингер». Вертушка взорвалась в воздухе, и советский  экипаж, состоящий из трех офицеров, заживо сгорел. Но об этих  и десятках других случаев сегодня знают лишь люди, имевшие непосредственное к ним отношение. Даже сомневаюсь, зафиксированы ли они все в архивах.

Что делали мы в этой далекой африканской стране, какие ценности защищали? Официально советские военные советники и специалисты выполняли в Южной Африке свой «интернациональный долг», защищали ценности социализма и помогали дружественной Анголе в строительстве национальных вооруженных сил и отражении агрессии извне. Однако  у тогдашнего советского руководства   были  и другие мотивы, для того чтобы посылать тысячи советских людей для участия в кровопролитной междоусобной войне.

 Может быть, расчет делался на дальнейшее экономическое сотрудничество в освоении сказочных богатств этой страны: нефти, алмазов, железных и марганцевых руд или мощнейших гидроресурсов ангольских рек? А может быть, советское правительство было заинтересовано в приоритетных поставках сельскохозяйственной продукции, которой Ангола славилась на весь мир: кофе, орехов кешью, сизаля или черного и красного дерева? Да, действительно ряд экономических проектов реализовывался. Но не это было главным. Главными были цели политические. Распространить свое влияние на Анголу, Мозамбик, Зимбавбве, а в перспективе и Намибию, незаконно оккупированную ЮАР, и, наконец, на саму ЮАР.

Кроме того, Ангола представляла собой объект интереса со стороны руководства советскими вооруженными силами в плане глобального противостояния США. Сразу же после провозглашения независимости Анголы между СССР и НРА было подписано соглашение об использовании советскими вооруженными силами военной инфраструктуры страны. Ее военно-морские базы поступили в распоряжение советской оперативной эскадры, а военно-воздушные базы были предоставлены для посадок нашей стратегической, в первую очередь, разведывательной авиации. С 1975 по конец 80-х годов XX века Ангола превратилась в мощный форпост СССР на Юге Африки, в его верного политического и военного союзника. Но этот  форпост необходимо было защищать изнутри.

Первые советские военные специалисты появились в   Анголе сразу же после провозглашения независимости страны 11 ноября 1975 года. Появлению на карте нового независимого государства способствовало свержение в Португалии диктатуры.  Пришедшие к власти в стране в 1974 году прогрессивные офицеры из Движения вооруженных сил, предоставили  африканским колониям страны независимость. Стала свободной и самая крупная и богатая из них - Ангола. Темнокожие повстанцы полтора десятка лет боровшиеся с колониальными войсками стали в ноябре 1975 года  полноправными хозяевами страны. К власти пришла коалиция из трех национально-освободительных движений: Народного движения за освобождение Анголы (МПЛА), Национального фронта освобождения Анголы (ФНЛА) и  Национального союза за полную независимость Анголы (УНИТА). Движение ФЛЕК, ставившее своей целью отделение от Анголы богатейшей нефтью провинции Кабинда, было единодушно признано сепаратистским и осталось за рамками соглашения. Однако «союз трех»  оказался крайне непрочным. Движения всегда враждовали между собой, а их лидеры крайне настороженно относились друг к другу не столько из-за своих политических убеждений,  сколько из-за принадлежности к различным племенным этносам*.

 МПЛА опиралось на широкие слои городской интеллигенции столицы страны и городов побережья, пользовалось поддержкой не только племени амбунду, но и других этносов. Лидер УНИТА  Ж. Савимби считался одним из вождей самой крупной ангольской народности овимбунду, распространенной в центре страны. А ФНЛА и ее вождь Х. Роберту вербовали своих сторонников в основном из числа племени баконгу. Сейчас существует несколько версий того, кто первым и почему начал боевые действия. Но каждая из сторон обвиняла другую в нарушении достигнутых сначала в Найроби, а затем в португальском городе Алвор соглашениях о совместных действиях на благо ангольского народа. Так национально-освободительная война плавно перетекла в гражданскую.

 Силы МПЛА, имевшие мощную поддержку населения в столице, смогли удержать ситуацию под своим контролем и с боями вытеснили из Луанды бывших союзников по переходному правительству. А  лидер МПЛА Агоштинью Нету единолично провозгласил 11 ноября 1975 года, в точно назначенный для этого  ООН день, независимость страны. Советский Союз, как тогда писали  газеты, «решительно встал на защиту истинного представителя народа многострадальной Анголы - МПЛА».

Вместе с тем, необходимо отметить, что Агоштинью Нету далеко не по всем «параметрам» подходил советскому руководству в качестве руководителя нового государства. Он, хотя и публично «решительно осуждал американский империализм и неоколониальную политику Запада» и торжественно провозгласил  своей целью «путь социалистического развития»,  но по своим взглядам скорее тяготел к югославской модели развития. Однако  вождь УНИТА Жонас Савимби, и лидер ФНЛА Холден Роберту еще меньше подходили для этой роли. Первый, к слову сказать, воевавший с правительственными войсками в лесах и саваннах Анголы вплоть до 22 февраля 2002 года,  когда его настигла автоматная очередь спецназовца, стремился,  на словах стремился к построению «африканского социализма», а на деле   тяготел к «ценностям свободного Запада». Второй же исповедовал китайскую модель независимого развития и пользовался определенной поддержкой США. И, вдобавок, Холден Роберту вынашивал планы раздела Анголы. Приходившийся  родственником президенту соседнего Заира*  генералу Мобуту Сессе Секо, (они были женаты на сестрах) он, прикрываясь «светлыми целями национально-освободительной борьбы», хотел отделить часть ангольской территории и «подарить» ее своему свояку. Губа, кстати, у него была «не дура», ибо кусочек этот выглядел весьма и весьма притягательно: северо-восток Анголы и сегодня является одним из богатейших алмазоносных районов мира.

Поэтому МПЛА в качестве главной силы наиболее устраивало СССР. Кроме того, многие активисты МПЛА к тому времени прошли военно-политическую подготовку в СССР, и советское руководство надеялось с их помощью «скорректировать» проюгославский курс Нету. Поэтому на высшем уровне было принято решения  предоставить Анголе многое: дипломатическую и политическую поддержку, помощь продовольствием, медикаментами, машинами и оборудованием, а главное - оружием.

Но поставляемые современные вооружения требовали грамотного и эффективного использования и обслуживания, которые не могли обеспечить вчерашние партизаны, основным оружием которых был безотказный автомат Калашникова. Поэтому в страну начали прибывать советские военные технические специалисты.  А вслед за ними потянулись и военные советники. Их миссия была более значимой и лежала уже в области идеологии: не просто  научить грамотно применять советское оружие, а  «вразумить» ангольцев, на деле показав все преимущества «социалистической ориентации» и построения вооруженных сил по советскому образцу.  Советников всегда сопровождали военные переводчики. Ибо процесс «вразумления» -  вещь чисто вербальная, ее «на пальцах» не одолеть. Здесь необходимо владение языком и знание реалий «страны пребывания». Однако, как я убедился, проработав в Анголе почти пять лет, и этого было недостаточно. Во многих случаях от советников и переводчиков требовался  личный пример, решительность и способность брать на себя ответственность в чрезвычайных ситуациях. В одну из них я и оказался вовлечен в ноябре 1980 года.

 

 «Вы меня Родиной не пугайте»

 В обеденный перерыв ко мне в квартиру буквально ворвался мой  ангольский шеф, советник командующего ВВС и ПВО ангольской армии полковник Виктор Шруб.  «Срочно вылетаем в Менонге, там сбит Ан-26, экипаж, возможно, захвачен». Шруб уже одет в камуфлированную фапловскую форму, которую советники, работающие в столице используют в основном для командировок в провинцию. Обычно из-за изнуряющей жары  мы одеваемся гораздо легче – легкие ангольские офицерские брюки зеленого цвета и светло-голубая рубашка. Форма ему идет. Особенно голубой берет с тремя коротенькими разноцветными, по цветам ангольского флага, красной, черной и желтой, ленточками.

Через десять минут мы уже на пути к дому, где размещены экипажи отряда военно-транспортных самолетов Ан-12, подчиненных советскому главному военному советнику в Анголе. По пути Шруб кратко вводит меня в курс дела. Транспортный Ан-26 ангольских ВВС   совершал обычный рейс из Луанды в Менонге.   Отвез  продовольствие, медикаменты, пассажиров. Обратно забрал несколько местных офицеров, направлявшихся в столицу в отпуска.  При взлете и наборе высоты  был сбит ракетой, но командир сумел совершить вынужденную посадку недалеко от города, о чем успел сообщить по радио. Экипаж на самолете советский, у ангольцев  подготовленных транспортных пилотов мало. Причем летчики - гражданские, работают на ФАПЛА (Народные вооруженные силы освобождения Анголы, так официально называется правительственная армия), по контракту. Ребята успели передать по радио, что их окружают темнокожие солдаты, но не фапловцы. Значит унитовцы. Главный военный советник в Анголе (в просторечии «гэвеэс»), генерал-лейтенант Василий Шахнович, не очень надеясь на ангольскую сторону,  приказал Шрубу, как старшему по ВВС,  возглавить операцию по спасению экипажа.

У «летунов»   отряда Ан-12, находящегося в подчинении главного военного советника в Анголе легкий переполох. Полетов на сегодня запланировано не было,  экипажи отдыхали,  а приказ о срочном вылете застал их врасплох. Но они, в отличие от своих коллег попавших в беду, люди  военные и обязаны выполнить приказ.  Шруб мужик крутой, и через пять минут экипаж начинает лихорадочно собираться.  Глядя на мельтешащих  перед глазами «летунов», кое-кто из которых,  воспользовавшись свободным днем,  затеял стирку,  он задумчиво произнес: «А что, если нам не ждать этих копуш, а? Сейчас быстренько на аэродром, возьмем у кубинцев «спарку» (учебно-боевой Миг-21) и через сорок минут будем в Менонге, ну?».

 У меня резко засосало под ложечкой. Знаю, Шруб может и не такое. Несколько месяцев назад он спас нашего геодезиста, который подхватил в Лубангу, это 650 км  к югу от столицы, какую-то страшную инфекцию. Советские медики уже опустили руки, а кубинцы, которые поднаторели на всяких тропических заразах Анголы, нашли нужное лекарство в аптеке своего госпиталя в столице. Состояние больного стремительно ухудшалось и Шруб, не долго думая, взял у кубинцев истребитель Миг-21,  слетал в Лубангу и отвез спасительные ампулы. Человек был спасен, но… вместо благодарности Шруб получил нагоняй от «гэвеэса».

 Дело в том, что Лубангу – город фронтовой, периодически подвергающийся налетам южноафриканской авиации. Вокруг него создан пояс ПВО, основу которого составляли несколько советских зенитно-ракетных комплексов «Печора» С-125. Причем из-за недостатка у ангольцев подготовленных кадров,  зенитно-ракетные расчеты были смешанные: ангольско-кубинские. Шруб же не только не спросил разрешения у главного военного советника, но и не поставил в известность о своем вояже ангольскую сторону (кубинцы  самолет вели). Словом авантюра. Причем авантюра, которая могла закончиться самым печальным образом. Буквально за  несколько месяцев до  описываемых событий при подлете к аэродрому Лубангу из-за несогласованности действий гражданской диспетчерской службы и  военных был сбит своей же ракетой ангольский Як-40.

Но после этого случая Шруб стал личностью почти легендарной. Сам по себе человек примечательный, хоть и маленького роста, но крепко сбитый, весь как натянутая пружина, он был, пожалуй, первым и последним «летающим» советником командующего ангольских ВВС. Мы точно знали, если рано утром над Луандой носится истребитель, выписывая немыслимые кульбиты, – это Шруб резвится. Кроме того полковник никого и ничего не боялся, горой стоял за своих подчиненных  и был мужик с чувством юмора. Получая выговор от  Шахновича, публично пообещавшего «при повторении подобных инцидентов в 24 часа отправить его в Союз», Шруб, не моргнув глазом ответил: «А вы меня, товарищ генерал, Родиной не пугайте!». Нужно было знать генерала Шахновича, достаточно резкого и властного человека, не терпевшего возражений от подчиненных, чтобы спрогнозировать финал стычки. Но все обошлось. Не знаю, принадлежало ли авторство этого в дальнейшем очень популярного в среде советников изречения лично Шрубу, но в первый раз я услышал его именно  от него.

А вот, как советник, Шруб мало, чем проявил себя. На моей памяти  со своим визави командующим ВВС и ПВО ангольским «команданте» Гату он встречался всего несколько раз, да и то на торжественных мероприятиях с непременными возлияниями. Правда, и подсоветный Шрубу достался, что называется не подарок.

 Команданте Гату («Гату» – это кличка, партийно-военный  псевдоним, который имеет каждый уважающий себя руководитель или активист МПЛА, прошедший школу подпольной или партизанской войны) военного образования не имел, но несколько лет учился в Румынии, оброс там связями и питал к этой стране нежные чувства. Советских недолюбливал, хотя  старался скрывать это, и постоянно вставлял нам палки в колеса. Например, тайно, в обход советского военного советнического аппарата добился подписания дорогостоящего контракта с Румынией на организацию школы летчиков легкомоторной авиации в городе Негаже. Случай беспрецедентный. Ангольцы в те годы безоговорочно ориентировались в военной области на нас и, начиная с 1976-1977 гг.,  направляли большие группы курсантов в Союз для овладения современными реактивными самолетами Миг-21, Миг-23,  Су-22 и боевыми вертолетами Ми-24. И вдруг какие-то румыны с легкомоторной авиацией! Главный военный советник был в шоке. И тут же влепил Шрубу выговор «за слабую работу с подсоветной стороной».

Кроме того, Гату вполне «обуржуазившийся» ангольский руководитель с замашками хозяина кофейной плантации. Имел несколько домов, захваченных после бегства португальцев, пяток служебных автомобилей и всем напиткам предпочитает виски. Есть у него и еще одна слабость – женщины. В перелетах по стране на своем комфортабельном самолете «Фоккер» F27 он обязательно таскает симпатичных мулаток и пару ящиков виски. Вот с ним то и предстоит Шрубу координировать операцию по спасению наших летчиков.

 

 В зоне боевых действий

 Здравый смысл берет верх и Шруб отказывается от авантюрных планов использования истребителя для полета в Менонге. И, слава Богу! Менонге, столица провинции Кванду-Кубангу – это далеко не Лубангу. Там идет настоящая война. Правительственные войска контролируют лишь несколько населенных пунктов, включая провинциальную  столицу. Вся остальная территория подконтрольна отрядам УНИТА. Там, где-то  в лесах, ближе к границе с Замбией и Намибией в своей базе Жамбе находится и лидер унитовцев Жонас Савимби.

 А тем временем  на аэродроме Луанды советские техники быстро готовят Ан-12 к вылету. У самолета  переминается с ноги на ногу советский военный атташе при посольстве СССР в Луанде генерал-майор Валерий Владимирович Соколин. Генерал явно нервничает: еще бы падение самолета с советским экипажем, повлекшие за собой гибель или захват в плен людей, – это ЧП.  Шруба он хорошо знает, тот неоднократно устраивал ему, по его же просьбе, «вывозные» полеты на «спарке»  Миг-21. Видимо, генерал   когда-то, до поступления в военно-дипломатическую академию, летал на истребителе, вот и решил вспомнить молодость. Однажды Шруб «схулиганил», явно переборщив с фигурами высшего пилотажа, и ВАТу стало плохо.

Советник докладывает военному атташе о готовности к вылету. Оказывается, операцию держит под своим личным контролем посол СССР в Анголе. Москва тоже в курсе.  Еще бы,  тогда в 80-ом  это был первый случай, когда советские люди оказались захваченными унитовцами. Тут взгляд военного атташе останавливается на мне. «Переводчик? Давно в стране?». Представляюсь. Генерала, собственно, интересует мой уровень знания языка определяемый по его разумению временем практической работы. Узнав, что я месяц как приехал, ВАТ взрывается возмущенной тирадой. Пытаюсь объяснить, что я не новичок, и это уже моя вторая длительная командировка в Анголу.  Но генерал не слушает, его внимание переключается на подъезжающие  автомобили с ангольцами.

В легковушке представитель командования ангольских ВВС, начальник политуправления ВВС и ПВО майор Алберту Нету, а в следующем за ним грузовике десятка три полностью экипированных ангольских солдат из местного спецназа. Серьезные ребята, что-то вроде частей быстрого реагирования. «Тропаш де интервенсау» - «части вторжения», так грозно зовется этот элитный отряд ФАПЛА. Майор сообщает, что «команданте Гату занят и вылететь не сможет», а  начальник штаба подполковник Мбету Трасса  поручает командование операцией командиру базы в Менонге. Чувствуется, что майору страшно неудобно. Речь то идет о спасении жизней советских людей, и, мягко говоря, наплевательское отношение ангольского руководства к проблеме его коробит. Но делать нечего,  лететь придется одним, прихватив с собой спецназ.

В самолете Шруб, не стесняясь в выражениях, кроет ангольское командование. Его можно понять. Ответственность за исход операции по спасению летчиков в любом случае возложат на него. А никаких властных полномочий у советника командующего нет. В СССР Шруб командовал авиационным истребительным полком, а потом исполнял обязанности  заместителя командира авиадивизии. Естественно он привык к совсем другим реалиям.  На секунду, прекратив ругаться, он мечтательно вспоминает о командире службы поиска и спасения (СПС) своего родного  полка: «Вот сюда бы Колю  с его орлами, он в раз бы летунов, хоть с того света бы вытащил». Мы прекрасно  понимаем, что возможности   командира базы ВВС в Менонге крайне ограничены. (База – это очень громко сказано, в подчинении у лейтенанта три вертолета, да несколько десятков бойцов). Так что больше вопросов, чем ответов.

Через два часа садимся в Менонге. Снижаемся «по спирали», чтобы максимально обезопасить себя от возможных пусков унитовских зенитных ракет. Ни о каких тепловых ловушках в Анголе тогда и не слышали. На аэродроме, покрытом частыми выщерблинами от легких мин и  их осколков,  уже стоят подготовленные к вылету три  Ми-8. Спецназовцы быстро рассаживаются по вертолетам, туда же тащат и нас. Командир спецназа приготовил Шрубу и его переводчику  место в головной машине. Однако командир авиабазы в Менонге решительно против того, чтобы «советский генерал» (для него все советники из столицы генералы) участвовал в операции по поиску сбитого экипажа. Это, кстати, соответствует инструкциям оставшегося в Луанде военного атташе: без лишней надобности не рисковать. Зная отчаянность Шруба, генерал строго предупредил: «В пекло не лезьте, а то и вас придется спасать. Хватит с нас экипажа Ан-26». Нам остается ждать сообщений от десантников на местном КДП.

Вслед за вертолетами взмывает в небо и доставивший нас  Ан-12. Длительное присутствие на аэродроме в Менонге считается крайне  опасным. Несмотря на то, что аэродром и полоса охраняются ротой солдат с приданными несколькими танками и БРДМ, ночью, осмелевшие унитовцы запросто могут сжечь самолет из РПГ или обстрелять из его  минометов. Поэтому летчики стараются в Менонге не задерживаться. Пилоты ангольских транспортников С-130 «Геркулес»  даже не выключают двигатели при разгрузке на этом аэродроме.

Пока ждем сообщений от десанта, на вышку прибывает глава кубинской гражданской миссии в городе. Подразделений кубинской армии  в провинции нет: с некоторых пор кубинские войска предпочитают избегать вступления в открытые столкновения с партизанами УНИТА, ограничиваясь прикрытием наиболее вероятных направлений вторжения южно-африканской армии. В провинции находится  лишь большая группа строителей и врачей с острова Свободы. 

Хоть, компаньеро Соарес, как он представился, и  гражданский, вид у него заправского вояки – на поясе кобура, за плечом компактный израильский «Узи» (кубинцы будь то военные, будь гражданские, всегда исключительно тщательно подходили к своей экипировке). Мы по сравнению с ним беззащитные котята. Только у  Шруба пистолет  ПМ,   ни у меня, ни у трех прилетевших с нами гражданских ребят из группы обслуживания сбитого Ан-26,  оружия… нет.  У меня, потому, что пистолет мне не положен по штату, а за автоматом в спешке в советскую в миссию заехать не успели;  нашим же гражданским оружие вообще не выдают. И это в воюющей стране!

 Публично своего удивления  легкомысленным «оснащением советских товарищей» Соарес не высказал, но тут же дал какие-то указания своему помощнику, и через полчаса мы были вооружены «до зубов». Мне достался немецкий «Вальтер» П-38 времен второй мировой войны,  десантный вариант «Калашникова» и подсумок с пятью гранатами-«лимонками».

 Как это не парадоксально звучит, в те годы ситуация с оружием в коллективе наших советников и специалистов в Луанде была откровенно плохой. В военной миссии, конечно, имелась оружейная комната, в которой хранились на случай командировок и «непредвиденных ситуаций» несколько десятков АК-47.  Но что это для «луандского гарнизона», насчитывающего несколько сотен советников и специалистов? Капля в море. Поэтому негласно поощрялось «самовооружение». Страна то воюющая. За годы вооруженного конфликта кто только не поставлял вооружение противоборствующим сторонам. Как у правительственной армии, так и у оппозиции сплошь и рядом  можно было встретить  автоматы Калашникова всех мыслимых модификаций и моделей как советского, так и китайского, румынского, югославского производства. Кроме современных  АК-47,  АКМ, АКС ангольцами использовались и  португальские винтовки Ж-3 и древние, но надежные  советские ППШ, ППД, пулеметы Дегтярева. Попадались  даже немецкие «Шмайссеры» и МП-40, пулеметы МГ-42 и другие «стволы» времен Второй мировой войны.   В провинциях, особенно, где шли боевые действия, достать оружие особого труда не составляло, и  наши советники в «боевых бригадах» были  «по штату» вооружены по полной выкладке. А вот в Луанде, сравнительно мирном городе по тем временам, такая проблема существовала. Оставалась одна надежда на командировки. А поскольку бывать в них приходилось часто, через полгода  у нас с моим тогдашним коллегой по работе на базе ВВС Федором Жаворонковым образовался небольшой арсенальчик. Мой товарищ, большой любитель всякой стреляющей экзотики, собрал в свою коллекцию исключительные редкости. Тут были и израильский «Узи» и английский пистолет-пулемет времен Второй мировой войны «СТЭН», несколько моделей «Браунига», в т. ч. миниатюрный дамский.

 Начало этому собирательству положил тот «Вальтер», который по завершению нашей миссии  в Менонге Соарес подарил  мне на память. Произошло это после доброго десятка непременных тостов «За кубино-советскую дружбу», и успешное  спасение экипажа Ан-26. По словам кубинца,  пистолет этот был захвачен у унитовцев, и поэтому ни за кем не числился.  Так что я стал владельцем не только как бы вдвойне трофейного оружия. С одной стороны – пистолет немецкий, а с другой – захвачен у  унитовцев. С ним  я в дальнейшем не расставался все три года моей второй ангольской командировки. Лишь перед отъездом подарил его сотруднику политкомиссариата ВВС и ПВО   лейтенанту Бенту Армаду, не раз выручавшему нас в различных бытовых ситуациях. Между прочим, фамилия Армаду в переводе на русский означает «вооруженный». Потому после моего подарка  сослуживцы Бенту стали в шутку называть  его «дуплу-Армаду» – «вооруженный вдвойне».

Ситуация с оружием резко улучшилась лишь с приездом в Анголу в 1982 году нового главного военного советника генерал-полковника К. Я. Курочкина. При нем все коллективы советских советников и специалистов были обеспечены  не только автоматическим оружием, но и бронетранспортерами с нашими экипажами. В каждом округе появились мобильные узлы связи, обслуживаемые советскими солдатами и сержантами (до этого связь осуществлялась только через ангольцев или кубинцев), улучшилась охрана мест проживания наших советников. А вот все «трофейное» оружие он приказал сдать. Делать этого мы естественно не стали, оставив наш  арсенал, как говориться, на крайний случай. А в командировки, чтобы не «светиться» стали брать штатное, советское оружие.

А между тем на «вышку» наконец-то поступает сообщение от вертолетчиков. Там жарко. «Вертушки» при подходе к месту падения сбитого Ан-26 попали под обстрел, есть раненые. Значит, их ждали. Абсолютно  не похоже на действия рядового унитовского подразделения. Партизаны обычно после «акции» быстро растворяются в «буше», или, как говорят ангольцы, «на мата» («мата»  – «лес», «заросли»). А тут засада. Шруб делает вывод: скорее всего, действуют  наемники или южноафриканский спецназ.

 

 Они  воевали против нас

 На стороне вооруженной оппозиции воевали наемники, но и УНИТА и ФНЛА тщательно старались скрыть сей факт.  В 1974-1975 годах на стороне ФНЛА сражалось несколько сотен наемных солдат: португальцев, бразильцев, французов. Были среди них и американцы и англичане. Лидер УНИТА Жонас Савимби португальцев особенно  не жаловал, но в то же время охотно пользовался  услугами  южноафриканцев. ЮАР  в свою очередь для действий внутри  Анголы вербовала «солдат удачи» во всех странах.  В южноафриканской армии того времени даже имелись отдельные части и подразделения, целиком сформированные из наемников, как белых, так и  темнокожих.  Из них  состоял батальон «Буффало», специально предназначенный для действий на ангольской территории. Он официально даже не входил в состав южноафриканской армии. Его солдаты и офицеры оставили на земле Анголы многочисленные кровавые следы. Батальон имел разветвленную структуру, на его вооружении стояли и тяжелая боевая техника бронеавтомобили, артиллерия, портативные противотанковые  и противовоздушные комплексы Спецподразделения батальона состояли из  нескольких рот по 80 - 100 человек. Имея в своем составе португалоговорящих чернокожих, «буффоловцы» часто переодевались в форму правительственных войск, проводили разведку, совершали диверсии, иногда целиком сжигая целые деревни. А потом представляли дело так, как будто это сделали фапловцы. Роты батальона действовали автономно, могли  несколько месяцев находиться в отрыве от основных баз. Каждое подразделение «буффаловцев» имело свою символику и кодовое «звериное» название: «Волк», «Гиена», «Лев», «Лисица» и т. п. Кроме «Буффало» в составе армии ЮАР существовал и другие наемнические части, имевший  аналогичную структуру и задачи, например батальон № 101, целиком состоящий из чернокожих выходцев из Намибии  (т.н. батальон «Овамбо»).

 Наиболее подготовленные в профессиональном отношении бывшие военнослужащие армий США, Великобритании, Франции, Бельгии, нанятые правительством ЮАР, составляли костяк 44-ой парашютно-десантной бригады армии ЮАР. Ее солдаты и офицеры использовались для выполнения специальных «деликатных» задач в Анголе, обучали  унитовцев тактике и практике диверсионных действий.

На территории Анголы южноафриканцами широко применялись специальные подразделения: разведгруппы командос (Recces - Reconnaissance commando). Из них формировались разведывательно-диверсионные отряды, которые, полагаясь только на себя,  долгое время могли эффективно действовать на территории страны. Группы и отряды Recces предназначались для особых операций в Анголе и других странах, нанесения превентивных и контрударов по  базам АНК и СВАПО, проведения других тайных и специальных операций и действовали в тесном взаимодействии с УНИТА. В составе этих групп и отрядов было довольно много наемников. В первые годы своего существования, а Recces были созданы в 1972 году, их командование не брезговало никем:   разведгруппы командос комплектовались южнородезийскими сасовцами и скаутами*, бывшими военнослужащими португальской колониальной армии, которые по тем или иным причинам не пожелали вернуться в метрополию после апрельской революции 1974 года и даже лицами, преследуемыми за различные преступления в других странах.

С откровениями одного такого профессионального солдата англичанина Питера Маккализа я ознакомился, когда работал над этой книгой. Он был завербован ЦРУ еще в 1976 году для действий в составе подразделений ФНЛА на севере Анголы. Однако по прибытии в страну командир его отряда  бывший капрал воздушно-десантных войск Великобритании Джордж Каллен что-то не поделил  со своими подчиненными  и расстрелял в пьяном угаре 14 «диких гусей». Отряд распался, и Питер Маккализ вынужден был возвратиться в Англию без гроша в кармане. Но вскоре он оказывается в  Южной Родезии, где участвует в операциях против повстанцев в составе специальной авиадесантной службы (САС)   родезийских войск. Именно там отрабатывалась, по его словам, «концепция ведения операций малочисленными подразделениями высокоподготовленных, решительно настроенных людей».

 Воевал он не только внутри страны, но и за пределами Родезии. «Это были крупные операции, - вспоминает Маккализ, - с выброской массированных парашютных десантов. Один такой десант был выброшен в Шимойю (Мозамбик), где дислоцировались 5 тыс. солдат национальной армии». Вместе с Маккализом действовал и его коллега и командир  Роберт Маккензи - легендарная личность в наемнической среде. Маккализ и Маккензи вместе с другими наемниками участвовали и в других операциях против Мозамбика. Но в 1979 году ситуация в Южной Родезии  изменилась: под воздействием международного сообщества в стране прошла «конституционная конференция», было принято решение о проведении всеобщих выборов, в результате которых в феврале 1980 года  к власти пришли вчерашние партизаны из национальной партии ЗАНУ во главе с Робертом Мугабе. Питер Маккализ в это время был уже  в ЮАР. Там он вместе с другими иностранными наемными солдатами: Лангом Прайсом, Риком Мольсоном, Майклом Ленсковым,  Кеном Годе и Кларком  поступил на службу в ту самую 44-ю парашютно-десантную бригаду, а Роберт Маккензи стал одним из командиров 6-го разведотряда командос ВС ЮАР. Так что они вполне могли участвовать в захвате советских летчиков самолета Ан-26 под Менонге в ноябре 1980 года.

Подтвердить этот факт, например, Роберт Маккензи уже не сможет:  в 1996 году при выполнении подобной «миссии» в Сьерра-Леоне он был убит бойцами Революционного Объединенного фронта. Питер Маккализ же в данных им интервью не очень откровенен по поводу деталей своей деятельности в Анголе в тот период. Он руководствуются, как сам признается, «простой философией: не болтать о своем деле, делиться информацией только с людьми, которые к этому имеют отношение». Тем не менее, вспоминая тот период, Питер Маккализ  писал: «Пожалуй, единственное место в мире, где по-настоящему использовались наемники, это Ангола. Там воевали преимущественно люди, ранее служившие в вооруженных силах Южной Африки и имеющие большой боевой опыт. Эти парни делали хорошие деньги: 50 – 70 тыс. долларов США в год. Это  были настоящие наемники…». Именно с ними мы, первыми из советских советников,  и столкнулись  в 1980 году, участвуя в операции по спасению наших летчиков, сбитых под Менонге. 

 

 Спасение

 Ангольские вертолеты возвращаются  на базу. Но только два. Третий сейчас догорает недалеко от сбитого Ан-26. Летчики ведут машины медленно и осторожно: Ми-8 предельно перегружены. На них десант, экипаж с подбитой «вертушки» и спасенные люди. Кто они,  есть ли там наши, мы узнаем через несколько минут.

Из приземлвшихся вертолетов вываливаются  спецназовцы, некоторые перевязаны окровавленными  бинтами. Среди спасенных и четверо наших. Мы бросаемся к  летчикам. Скоро выясняется:  среди них нет командира  экипажа и борттехника. Ангольский лейтенант, командир десанта докладывает Шрубу. Вообще-то докладывать он должен командиру базы, как старшему по должности, и советник командующего ВВС и ПВО для него никакой не начальник. Более того, Шруб даже приказать никому из ангольцев не имеет права, только просить – таковы реалии советнической деятельности. Но сейчас десантник-спецназовец  –  герой, побывавший в аду,  и может позволить себе, минуя равного ему по званию командира базы,   доложить самому «советскому генералу».

Место падения Ан-26 вертолетчики нашли довольно быстро, благо было еще светло. Он лежал на открытой местности рядом с рекой, заросшей  высоким камышом. Обломки самолета еще дымились. Людей видно не было. Приняли решение двум машинам сесть, а третьей прикрывать десант с воздуха.  По приземлившимся Ми-8 из зарослей камыша обрушился шквал огня. Засада была организована исключительно грамотно: перекрестный огонь хладнокровно велся с двух сторон. Еще одно доказательство присутствия военных профессионалов. Десант ответил и завязался бой. Летчики «вертушки» находящейся в воздухе не растерялись и дали залп  из «нурсов» по камышам. Это собственно и решило исход боя. Как только стихли выстрелы, из камышей выскочили скрывавшиеся там почти целый день пассажиры и часть экипажа Ан-26. Один из вертолетов от попаданий  загорелся, но спасателям и спасенным удалось убраться восвояси на двух машинах.

Вот вкратце и весь рассказ ангольского лейтенанта, переведенный мной, и тут же переданный Шрубом по радиосвязи в советскую военную миссию и посольство в Луанде. От себя полковник просил разрешения лично возглавить поиски. Из Луанды немедленно последовал категорический запрет и приказ: докладывать о ходе операции по спасению летчиков каждые два часа: информация из посольства  и советской военной миссии сразу шла в Москву. (Позже, через много лет, я узнал, что наши доклады из Менонге тут же шифровались и докладывались  лично Министру Обороны СССР и Начальнику Генерального Штаба, мне даже удалось познакомиться с подлинниками этих телеграмм).

Но сегодня продолжать поиски было  невозможно. Во-первых, в наступившей темноте лететь еще раз к месту трагедии было бы чистым самоубийством. Кроме того,  попавший под обстрел вертолет, был буквально изрешечен пулями (этот вариант вертолетов Ми-8 не был бронирован, а представлял собой обычный транспортник и подвешенными на пилонах блоками «нурсов»). Даже не понятно как он долетел до аэродрома. Кстати, это была та самая машина, в которой ангольские спецназовцы зарезервировали место для нас…

Заставлять же ангольцев продолжать поиски с одной  «вертушкой» без страховки  у нас не поворачивался язык. Шруб принял решение немедленно потребовать от местного сухопутного командования, которое вело себя исключительно пассивно, снарядить в район падения самолета бронеколонну с десантом. «Завтра сядем на броню, и все выясним на месте сами», - заявил он, видимо, решив проигнорировать приказ из Луанды и лично возглавить поиски. Ну, что ж на броню, так на броню. Что ж, благодаря кубинцам мы хоть сносно вооружились, так что будет, чем отстреливаться.

Но прежде советник допросил спасшихся летчиков. Все они были напуганы и еще не вышли из шока. Помогли кубинцы. Соарес отвез нас в гостиницу, накормил  ужином, выставил на стол пару бутылок кубинского рома. Выпив спиртного, летчики немного расслабились, и второй пилот сбитого Ан-26 рассказал свою версию происшедшего. Дело в том, что при аварийной посадке он сильно повредил ногу и не смог, в отличие от других, убежать далеко в камыши.  Спрятавшись всего в нескольких десятках метрах от места падения самолета, летчик хорошо слышал разговоры нападавших. Его и его товарищей по несчастью спасло лишь то, что унитовцы, видимо, побоялись лезть в заросли,  только дали по ним несколько очередей из автоматов.

По словам летчика минуты через 3-4 после взлета они услышали громкий хлопок и приборы показали на пожар в одном из двигателей. Экипаж даже не понял, что в самолет попала ракета. Решили, что отказал двигатель. (Позднее мы определили, что самолет был сбит, скорее всего, нашей ракетой «Стрела-2», оснащенной тепловой головкой самонаведения. Она поразила сопло дополнительного ускорителя РУ-19, реактивная струя которого при  взлете создает повышенный тепловой фон. Аэродромы Анголы расположены с превышением над уровнем моря, поэтому, в условиях разряженного воздуха при наборе высоты летчики его постоянно использовали). Командир экипажа Ан-26 Камиль Маллоев предпринял единственно возможный маневр в этих условиях: пошел на вынужденную. Сели удачно, «на брюхо»,  никто серьезно не пострадал, лишь ушибы, да порезы. Когда отбегали от самолета – боялись, что рванет топливо, увидели людей в камуфлированной форме. Сначала не поняли, что унитовцы, думали свои. Но «свои» открыли огонь, и все встало на свои места.

У пассажиров: нескольких офицеров и солдат ФАПЛА, автоматического оружия не было; они направлялись в отпуска. К тому же, завидев унитовцев, те, как зайцы, рванули в камыши. Командир экипажа Камиль Маллоев и борттехник покинули самолет последними. В кабине имелся один «нелегальный» АК-47, приобретенный экипажем «по случаю». Из него то командир и  стал отстреливаться. Это, видимо,  и спасло остальных. Пока шла перестрелка  четверо наших и ангольцы спрятались в зарослях камыша, где и просидели там, пока не прилетели вертолеты со спецназом.

 Что стало с командиром и штурманом никто толком ничего сказать так и не смог. Единственное, что точно запомнил летчик, так это то, что среди чернокожих нападавших было несколько белых. И то, что разговаривали  они точно не на португальском языке. Фразы были рубленые, похожие на английские, но с каким-то гортанным произношением. Так могли говорить и англичане, долгое время прожившие в ЮАР (летчик прилично владел английским) и южноафриканцы. Спасенные ангольцы потом упоминали про  какое-то  «англо-германское наречие». По всей видимости, был это «африкаанс»,   язык  первых южноафриканских переселенцев из  Европы. Так наше предположение  о причастности к трагедии иностранных наемников получило реальное подтверждение.

А утром мы получили сообщение, что при выезде из Менонге на шоссе, ведущем в Куиту-Куанавле, унитовцами было совершено нападение на гражданскую колонну с продовольствием и горючем. Пять грузовиков и сопровождавший их БРДМ были сожжены.. Все имевшиеся в распоряжении местного командования средства были немедленно задействованы   в поиске бандитов. Идея снаряжения бронеколонны для спасения оставшихся членов экипажа Ан-26 так и осталась неосуществленной. Оставалась надежда только на доблестную вертолетную авиацию.   

Тщательно осмотрев побывавшие в бою Ми-8 и не найдя катастрофических повреждений, ангольские летчики подгоняемые Шрубом, осмелились совершить еще одну вылазку к месту падения Ан-26. На этот раз пилоты были значительно осторожнее: подошли на большой высоте, выпустили несколько «нурсов» по камышам и лишь затем сели. Спецназовцы начали прочесывать местность рядом с упавшей машиной (самолет к тому времени полностью сгорел). Но  так никого и не  нашли: ни живых,  ни мертвых…

 

Возвращение в Луанду

 А спустя несколько дней радиостанция УНИТА «Голос Черного петуха» сообщила, что  «доблестная освободительная армия Жонаса Савимби взяла в плен нескольких боевых советских летчиков, бомбивших мирные ангольские города, освобожденные от предателей ангольского народа, кубино-советских наемников  МПЛА». Конечно, это было откровенной ложью, но что поделаешь, дезинформация в ангольском конфликте использовалась широко с обеих сторон. Судьба советских летчиков, попавших в плен к унитовцам, была незавидной. О них было запрещено писать в советской прессе, с их родственников была взята подписка о неразглашении. Ведь объявить, что в Анголе попали в плен к повстанцам советские люди – значит, признать, что ни участвуют в боевых действиях.

 Наши пилоты, абсолютно гражданские люди, превратились в предмет торга Савимби с мировым сообществом. Ровно два года этих гражданских людей таскали по лесам и саваннам Анголы, периодически демонстрируя их фото на пресс-конференциях для западных журналистов в качестве доказательств «советско-кубинской» экспансии. Много лет спустя о том, что  они пережили за это время, Камиль Маллоев рассказывал следующее. «В плену я пробыл два года день в день:  с 21 ноября 1980 по 21 ноября 1982 года. Сначала допрашивали. Очень жестко. Руководили допросом агент ЦРУ и юаровец, рядом с ними сидели унитовцы. Интересовались в первую очередь военно-стратегическими вопросами. Я держался, как мог, пользуясь тем, что они не лучшим образом говорили по-русски. Меня убеждали, что Советы о пленных забывают, склоняли к переходу на Запад, мол, семью вашу вывезем. Я же говорил, что если меня захотят освободить, то соглашусь на отправку только в соцстрану».

Именно после случая с Камилем Маллоевым и его товарищем советские разведчики и дипломаты начали серию тайных переговоров со спецслужбами ЮАР в результате которых и удалось вытащить   измученных и больных советских летчиков из лап УНИТА. Их передали властям соседней Замбии, откуда   вывезли самолетом «Аэрофлота» в Москву. Причем пропагандистская машина УНИТА представила это в качестве «жеста доброй воли». Нам же объявили, что советские летчики были обменены на тела нескольких юаровских пилотов, сбитых над Анголой.

…Из Луанды поступил приказ прекратить поиски. Пора собираться домой. Собственно и собирать  то нечего,  мы даже смены белья не успели взять. За несколько суток операции мы со Шрубом успели прилично «обрасти грязью», поскольку с  нормальных бытовых условий в Менонге  попросту не было. В небольшой гостинице, куда нас поместили,  водопроводная вода, к тому же отвратительного качества шла полтора-два часа в сутки. Если к этому добавить страшную антисанитарию при готовке пищи и отсутствие в достаточном количестве питьевой воды  то можно представить, как это сильно отражалось на наших желудках.

 Попасть обратно в Луанду можно  было  только самолетом.   Ангольский транспортный Ан-26 в ближайшее время не ожидался, а гонять за двумя офицерами Ан-12 из Луанды никто не станет. Так что, даже при благоприятном раскладе, сидеть нам тут еще суток двое-трое в ожидании попутного «борта». Спасшимся летчикам  повезло; их   забрал  кубинский самолет. И тут удача – на аэродром заходит на посадку транспортный «Геркулес» С-130 ангольских ВВС.  Значит, есть шанс сегодня же оказаться в Луанде.

 История появления у ангольцев в те времена двух американских С-130 примечательна. Советская сторона очень ревностно относилась к закупкам ангольцами  какой бы то ни было техники в третьих странах. Считалось, что страна, ориентирующаяся на СССР, должна иметь только советскую продукцию, по крайней мере, военного назначения. Но в 1977 году Ангола закупила в США для только что созданной национальной авиакомпании TAAG несколько пассажирских Боингов-737 и транспортных С-130. Впоследствии два «Геркулеса» были переданы ВВС.

 Руководство советской военной миссией было крайне недовольно этим фактом. Главный военный советник полагал, что  прошедших подготовку в США (и возможно завербованных ЦРУ!) пилотов нельзя допускать на военную часть аэродрома и, тем более, доверять им «секреты», связанные с перевозкой войск и оружия. В конце концов, нашли компромисс: «Геркулесы» возили только продовольствие, топливо и другое «невоенное» имущество.

Пилота прилетевшего С-130 я хорошо знал. Это был белый  анголец (не португалец, а именно анголец, родившийся в стране) с обожженным  лицом, за что получил кличку «Паленый». Когда-то, еще во время национально-освободительной борьбы  с колонизаторами он перевозил на небольшом самолете оружие для партизан МПЛА  и попал в аварию. С тех пор и носил на своем лице страшные следы от пожара. Среди местных Паленый был известен тем, что практически никогда не брал  пассажиров на свой «Геркулес». Однако вопреки нашим опасениям, летчик охотно согласился взять «товарища советника и его  переводчика» до Луанды: Шруба ангольские пилоты знали и уважали. Но предупредил: «Только быстрее, взлетаем через десять минут».

 Разговор наш происходил  во время разгрузки под грохот работающих двигателей С-130. Из чрева огромного самолета  на специальных роликовых платформах выкатывался груз – дизельное топливо в бочках. Разгружался Паленый с каким-то особым артистизмом. Самолет, не выключая двигателей, открывал заднюю рампу, чуть газовал «движками», сообщая инерцию грузу. Тот, надежно закрепленный на  роликовых платформах, сам по себе выкатывался по рампе на летное поле. Процесс разгрузки занимал, таким образом, минут десять-пятнадцать, и нам нужно было торопиться.

Набор высоты Паленый выполнял по всем правилам – по восходящей спирали, чтобы максимально возможно сузить зону поражения находящихся на вооружении у унитовцев советских «Стрел» и американских зенитных ракет «Ред Ай» и «Стингер». Кабина у «Геркулеса» - не чета Ан-12, просторная. Летчиков двое, третий бортинженер, он же ответственный за разгрузку и погрузку. Стало понятно, почему командир «Геркулеса» не берет пассажиров, им просто негде сидеть, а возить людей в грузовом отсеке (он, в отличие от Ан-12 и Ан-26 герметичен) не позволяет инструкция.  Несмотря на солидные размеры, в кабине помимо кресел летчиков   всего одна обитая кожей, мягкая скамейка для бортинженера. На ней то мы и разместились.

При взлете Шруб с Паленым пытаются через иллюминатор отыскать место падения Ан-26. Но внизу видна лишь  красноватая, местами покрытая деревьями и кустарниками земля. Мы тогда еще не знали, что пройдет всего три месяца, и, точно также,  с набирающих высоту «бортов»,  летчики будут глазами искать место, где сгорит экипаж Паленого. Ни заход «по спирали», ни другие ухищрения не смогут спасти его «Геркулес» от очередной унитовской ракеты. Паленый будет гореть во второй раз в своей жизни, но на  этот раз ему повезет гораздо меньше:  самолет вместе с экипажем и его командиром сгорит дотла. Но тогда ничего этого никто из нас, конечно, не знал…

 

 Первый визит

 Начиная с 1977 года, моя жизнь во многом связана с этой африканской страной. После двух долгосрочных командировок в качестве военного переводчика мне, уже  офицеру одного из   управлений Главного политуправления СА и ВМФ, в ведении которого находились вопросы разработки  психологической войны, приходилось неоднократно бывать в Анголе. И  в составе официальных военных делегаций.  И  под так называемой «крышей». «Крышей» служили регулярно проводимые в Луанде, Мапуту и столицах других стран торгово-промышленные выставки, совершаемые в рамках  культурных и журналистских обменов поездки делегаций. Командировки эти  помогали нам сохранить навыки языка, глубже узнать обстановку в стране, как бы изнутри прощупать: насколько эффективно продвигается страна «по пути социалистической ориентации». После каждой такой поездки в адрес руководства ГлавПУ СА и ВМФ составлялась докладная с анализом военно-политической обстановки, которая потом нередко направлялась в международный или военный отдел ЦК КПСС. Их аналитики пользовались широчайшим спектром источников информации, в том числе и таким.

И каждый раз, направляясь в зарубежную командировку, взлетая из Шереметьво-2 и  откинувшись на спинку аэрофлотовского лайнера Ил-62, я вспоминал мой первый полет в Луанду.

 …Стоял холодный февраль 1977 года. Транспортно-десантный Ан-12 медленно, но верно набирал высоту, оставляя за собой заснеженный аэродром подмосковной Щербинки. Впереди несколько суток полета и  неведомая, знакомая лишь по книгам, да телевизионным репортажам африканская страна. А позади - полтора курса Краснознаменного Военного Института Минобороны (для своих просто «ВИИяк»), бессонные ночи зубрежки («Учите глаголы, парни» – вещал нам преподаватель португальского языка майор Борис Кононов). Он, да и другой наш преподаватель, Анатолий Киселев, сделали, пожалуй все возможное, чтобы из нас, вчерашних десятиклассников получилось  что-то подобное военным переводчикам. Вот были преодолены все сложности с оформлением за рубеж, выправлены документы: не так уж часто в то время «за бугор» командировали «желторотых недоучек» после всего лишь трех семестров обучения. Почему? Да потому, что Ангола требовала: переводчиков, переводчиков и переводчиков.

Как говаривал мой  шеф по второй  командировке в Анголу в 1980 –1983 годах полковник Шруб: «Я без толмача и шагу в этой стране не сделаю». Свое намерение он выполнял буквально, всюду таская меня за собой. Как-то на праздновании Нового года в советской военной миссии в Луанде, где присутствовали исключительно наши, прилично нагрузившийся армянского коньяка шеф, срочно подозвал меня к себе. Указав на клюющего носом коллегу-соседа, потребовал: «Ну-ка, переведи ему, что я скажу». «Товарищ полковник, но он же русский, наш!» Непонимающе уставившись на меня, Шруб повторил: «Ты переводчик? Так переводи – он же меня не  понимает!». Этот курьезный случай послужил  в дальнейшем основой для достаточно популярного  в переводческой среде анекдота.

Но, если серьезно, то проблема общения с подсоветной стороной (так называли наших ангольских «протеже») стояла весьма остро. Лишь единицы из ангольцев знали русский язык, а переводчиков в первые годы крайне не хватало. Да и откуда им взяться? Потребностей не было. Салазаровкая Португалия отношений с СССР не имела, Бразилия тогда не входила в круг близких экономических партнеров Советского Союза, а для тайного обучения партизан из национально-освободительных движений Анголы, Мозамбика, Гвинеи-Биссау и Островов Зеленого Мыса хватало нескольких групп, выпущенных с основного курса главного военно-языкового центра страны – Военного института Министерства Обороны.

И вдруг – обвал. Диктатура в Португалии свергнута, бывшие колонии с населением в полтора десятка миллионов человек объявили о независимости и строительстве национальных армий по советскому образцу. Обратилась с такой просьбой к СССР и самая богатая из них Ангола. Для исполнения «интернационального долга» у нашей страны, казалось, было все:  опыт военного строительства (правда, впоследствии выяснилось не во всем пригодный для маленьких национальных армий, ведущих партизанскую войну в условиях жарких и влажных тропиков), подготовленные военные кадры, современная боевая техника и вооружение. Не хватало только переводчиков. И их стали ускоренно готовить, призывать из запаса, брали даже испанистов, благо испанский и португальский языки достаточно близки и, владея одним, при желании можно  быстро выучить другой. Посылали многих, без учета опыта и возраста, что, конечно, не шло на пользу делу.

Вот и нас, пятнадцать курсантов, поступивших в Военный институт в сентябре 1975 года и получивших при распределении португальский язык, «резко» ускорили. Рутинный график занятий был сломан. Теоретические дисциплины – языкознание, тактику – сократили (чай, практикой заниматься будут). Автодело – совсем по боку (вернутся, научим). Язык,  язык и еще раз язык. На ночь – 50-60 новых слов, утром едва вспоминаешь 10-15. В неприкосновенности остались лишь история КПСС и уставы (это свято!), да «физо» («физо – оно и в Африке «физо!»). Каникулярный отпуск - отменили (в Африке отдохнут!) Ночью, обалдев от умственного напряжения, мозг уже  рисовал радужные картины: мягкое кресло белоснежного лайнера «Аэрофлота», уносящего к роскошным пляжам Луанды, ласковые волны Атлантического океана, а главное – свобода. Никаких  нарядов, построений,  увольнительных в город…

 

                              Верхом на пороховой бочке.

 Действительность оказалась совсем другой. Самолет, хотя и  имел  все признаки принадлежности к «Аэрофлоту», но оказался не красавцем Ил-62, а брюхатым транспортником Ан-12. Вместо роскошного международного зала аэропорта Шереметьево – заснеженное поле аэродрома военно-транспортной авиации под Москвой. А взамен мягкого кресла - забитая до отказа гермосекция (транспортный отсек Ан-12 не предназначен для перевозки людей на большой высоте, он негерметичен. Герметична лишь кабина экипажа, да сообщающаяся с ней небольшая секция). И никакой таможни, паспортного контроля!

Чрево транспортника до отказа загружено армейскими ящиками характерного защитного цвета, тщательно обвязанными со всех сторон страховочными сетками. Поинтересовался у бортпереводчика, что за хрупкий груз везем (советские военные экипажи английским языком, необходимым для ведения радиообмена над территорией других государств, не владели и, поэтому, на всех машинах имелся штатный «толмач»). Парень оказался  виияковцем, курсантом четверного курса. Он с превосходством  (старшекурсник все-таки)  усмехнулся: «Ты, что не врубаешься, – это же презенты африкосам». Ну, какие презенты, мы возим в Анголу известно, скорее всего, оружие или боеприпасы. Стало как-то зябко и не уютно.

 Перед стартом командир экипажа, облаченный в синюю аэрофлотовскую форму, кратко обрисовал маршрут: Москва-Будапешт-Алжир-Конакри-Луанда, причем в каждом пункте дозаправка и ночевка. П/п-к Слюнько, (так звали летчика судя по едва заметной надписи  на двери кабины – ее, видимо, то стирали, то наносили вновь в зависимости от задания экипажа), добавил для особо непонятливых, что его «ласточка» не межконтинентальный лайнер и удобства в нем не предусмотрены. «Так, что кто желает облегчиться – быстренько под крыло!»,  добавил он.

Воспоминания от полета остались самые паскудные: гермокабина, рассчитанная на 3-4 человека, вмещала вдвое больше, роль туалета выполняло ведерко, стоявшее тут же. У единственного иллюминатора, чтобы поглазеть от скуки на небо, стояла очередь. Но сие оказалось не самым страшным. Во время захода на посадку в аэропорту Алжира бортпереводчик-виияковец (как оказалось, это был его первый вылет в данной роли) не смог точно разобрать указаний диспетчера и сообщил командиру не тот эшелон. К счастью, он не был занят другим «бортом» и все обошлось благополучно. На земле  Слюнько устроил разнос своему новому члену экипажа: «Ты, мать твою, нацепил китель командира тяжелого транспортного корабля (а что делать курсанту – кладовщик на аэродроме  выдал первый попавшийся), а двух слов по-английски связать не можешь. Пойми, это на земле переспросить можно, а в воздухе иногда каждая секунда, каждое слово – жизнь или смерть».

 Много позже,  налетав «на бортпереводе» не один десяток часов, я осознал, насколько трудно было парню первый раз реально общаться на английском языке с диспетчером. Здесь своя терминология, свои правила радиообмена, а главное плохая связь и помехи могут настолько исказить эфир, что кроме пресловутого «roger» - «понял» разобрать что-либо другое трудно.  «На бортпереводе» поначалу пасуют даже люди в совершенстве знающие язык, но не имеющие  навыков общения по радиосвязи.

Эпизод этот натолкнул меня на крайне тревожную мысль, которая, нельзя сказать, чтобы не посещала ранее: как-то гнал ее из головы. «Если четверокурсник, практически выпускник, не в состоянии разобрать, что ему говорят,  как же мы со своими тремя семестрами сможем общаться и переводить?».

Вопрос этот так и остался открытым, ибо приземлившись в аэропорту Алжира, наш  Ан по указанию диспетчера вдруг загнали в самый дальний угол летного поля. Признак был весьма тревожный. Внимательно следя за публикациями в прессе, относящихся к будущей стране пребывания (а это входило в программу институтской учебной дисциплины -  страноведения), мы неоднократно читали в газетах  разоблачения «провокационных слухов, муссируемыех западной прессой об использовании самолетов «Аэрофлота» для переброски оружия и боеприпасов». Вот уж никогда бы не подумали, что это коснется нас…

Опытный Слюнько, стараясь перекричать шум работающих двигателей, зло простонал через открытую дверь кабины экипажа: «Ну, доигрались, сейчас досмотр учинят, а дальше разделим участь оружейных контрабандистов». «Не посмеют, мы же транзитом, а транзитников не досматривают», - прокричал ему в ответ еще более опытный штурман. Худшие опасения стали подтверждаться: у нас действительно опасный груз.

Досматривать и вправду  никто не стал, хотя наш Ан и простоял под охраной полицейских более часа, прежде чем нас допустили на летное поле. При прохождении паспортного контроля и таможни произошла еще одна неприятная сцена. Я видел, как напряглись лица встречающих нас работников военного атташата: видимо, они  не были уверены в абсолютной лояльности «алжирских друзей». (Правящая партия Алжира входила в «славную когорту национально-освободительных движений Африки» и причислялась руководством СССР к разряду своих сторонников). Но и здесь все обошлось благополучно.

Дальнейший перелет проходил без видимых инцидентов. Гвинейский город Конакри запомнился удушливой жарой, пыльными, грязными улицами и отсутствием каких-либо формальностей в аэропорту. Если, конечно, можно назвать аэропортом небольшую коробку из бетона с напрочь разбитыми стеклами. Да еще, пожалуй, отсутствием посадочных огней на полосе. «Это наши постарались, - кивнул всезнающий командир экипажа, - в прошлом году стратегический разведчик слегка не долетел до полосы, вот  вспахал поле и зацепил кабель».

Позже, проработав почти полтора года в группе по обеспечению полетов этих самых «стратегических разведчиков» Ту-95РЦ, я узнал, что сей печальный инцидент был использован конакрийцами как предлог для запрета посадок нашей дальней разведывательной авиации. Впрочем, повод был чисто формальным, ущерб от аварии СССР возместил полностью. Главная причина – крупный американский кредит «на развитие». Вопрос ставился Госдепом США предельно просто: деньги в обмен на запрет полетов. Уж очень «достали» наши самолеты американцев, вскрывая их авианосные морские группировки в Атлантике. Кредит «на развитие» был разворован и проеден, а Ту-95РЦ были перебазированы на  аэродром к тому времени уже дружественной Луанды. Советско-ангольское сотрудничество «развивалось и крепло». 

 

Это - АНГОЛА!

 Аэродром в Луанде по африканским меркам той поры был первоклассным. Две огромные полосы, одно из которых даже рассматривалась американцами в качестве резервной для посадок космических  «Шаттлов», большое здание аэропорта и внушительная военно-воздушная база. Португалия страна небогатая, поэтому ВПП у базы и международного аэропорта были общими. В гражданском секторе рядком выстроилось несколько «Боингов», а в военной части – с десяток покрашенных камуфлированной краской Миг-17 и Миг-21. За торцом одной из полос возвышалась груда из разбитых фюзеляжей  летательных аппаратов,  поврежденных, или уничтоженных в ходе прошлогоднего вооруженного противостояния правительственных войск с боевиками УНИТА и ФНЛА.

Наш АН, мягко коснувшись «шаттловской» полосы (браво Слюнько, довез таки!), покатился вслед за зеленым джипом сопровождения в военный сектор аэродрома. Едва были заглушены двигатели, и бортмеханик спустил трап-лесенку, пассажиры и экипаж высыпались под «крылышко» – 8 часов беспосадочного перелета без удобств давали себя знать (за четверо суток путешествия этот ритуал стал  как бы традиционным).

Снова появились мысли о неизбежности первого «речевого контакта», назойливой мухой пытаясь  помешать насладиться впечатлениями от пребывания на  «ангольщине». Ни с того ни с сего пришла на ум классическая фраза, в панике произнесенная одним из героев  жюльверновского романа «Пятнадцатилетний капитан»: «Это не Боливия, это – АНГОЛА!!!».

Вылезший из джипа сопровождения огромный негр в оливковой униформе без знаков различия направился к Слюнько, безошибочно определив в нем главного. Тот, было, окликнул своего «командира тяжелого транспортника», но, сообразив, что язык-то нужен совсем другой, ткнул в меня пальцем: «Переводи». Здоровый негр что-то лопотал, жуя слова словно кашу. Это было ударом – я не понял ни слова. «Во, понабрали тут, ни «бе», ни «мэ», – откомментировал ситуацию Слюнько. Однако охвативший меня мандраж не помешал сообразить, что речь чернокожего встречающего мало походила на португальский язык. Так оно в дальнейшем и оказалось – негр оказался кубинцем, чья разговорная речь иногда создавала проблемы и для местных..

Но заминка продлилась недолго. К самолету, как по команде, устремилось несколько легковушек  и два огромных крытых грузовика «Скания». Со всех сторон нас обступили вооруженные люди в такой же оливковой форме - это и были «компаньерос кубанос». Некоторые говорили по-русски. Выяснилась и причина повышенного внимания к прилетевшему самолету – его груз. Он предназначался отнюдь не ангольцам, а кубинцам, и зеленые ящики быстро перекочевали в кузов подъехавших грузовиков.

Позднее я узнал, что наш «аэрофлотовский лайнер» помимо другого имущества, привез давно ожидаемые переносные зенитные комплексы «Стрела-2». В междоусобной ангольской войне авиация поначалу использовалась редко. Но с ростом интенсивности боевых действий, в них стали втягиваться другие страны, в частности Южно-Африканская республика. Авиация ЮАР не только регулярно облетывала районы боев, передовая данные концентрации правительственных ангольских  и союзных  им кубинских войск командирам унитовских формирований, но и наносила бомбовые удары по анголо-кубинским подразделениям. Кубинцы срочно затребовали в СССР дополнительные средства ПВО. Груз, прибывший с нашим Аном, и был первой партией.

Тут же на аэродроме состоялось мое распределение. Дело в том, что еще в Москве начальник факультета западных языков Военного института  генерал-майор Афанасьев, вызвав меня к себе в кабинет, предупредил: «Товарищ курсант, работать будете отдельно. Связано с авиацией. Задание ответственное, мы на вас надеемся». Что за задание подробно рассказали в Главном штабе ВМФ, где перед вылетом прошел двухнедельную стажировку. Выяснилось, что работать предстоит в «организации», которая официально именовалась довольно странно «Пункт материально-технического обеспечения Северного  флота», сокращенно ПМТО.

То, что ПМТО по существу  был хоть и  компактной, но достаточно мощной и многофункциональной военной базой СССР в Луанде ни советское, ни ангольское руководство старались не афишировать. В ее задачи входил прием и обслуживание боевых и транспортно-десантных самолетов, в первую очередь самолетов-разведчиков Ту-95РЦ авиации Северного флота, боевых кораблей ВМФ и подводных лодок, несших боевую службу в Южной Атлантике. Мощный зональный узел космической засекреченной связи  позволял руководству советского ВМФ постоянно поддерживать связь с подводными лодками, боевыми кораблями и самолетами в этом районе. База обладала солидными возможностями: топливные и продовольственные склады, хранилища с регенерационными комплектами для подводных лодок, ремонтная база. Имелись возможности и для отдыха и реабилитации экипажей самолетов и кораблей. Предоставление такой базы являлось своеобразной «платой» ангольского руководства Советскому Союзу  за поддержку МПЛА в национально-освободительной войне. Именно здесь мне и предстояло работать в первую свою заграничную ангольскую командировку.

 

В авиагруппе

 Советские самолеты-разведчики Ту-95РЦ садились красиво. Всегда летая парами, они были похожи на огромных серебристых птиц-мутантов с  неестественно длинным, узким телом. Вращающиеся в разные стороны лопасти (на каждом крыле стояла пара мощных двигателей с разновращающимися винтами) оставляли ощущение какой-то особой воздушности, а нелепо прилепленная к нижней части фюзеляжа станция наведения и целеуказания – основное оружие самолета-разведчика, напоминала яйцо, готовое вот-вот выпасть из чрева этой гигантской птицы.

Экипажи, проведшие в воздухе на маршруте Гавана – Луанда уже более 16 часов, видимо предвкушают скорый отдых. Им невдомек, что в обеспечении их посадки сегодня впервые принимает участие  не профессиональный переводчик, а желторотый курсант, только, только начавший изъясняться по-португальски на общие темы с местными. А при обеспечении посадки самолета  требуется знание специальной терминологии и авиационных реалий.  Старший же по авиагруппе ПМТО, он же руководитель полетов подполковник Желнин, к сожалению, так и не удосужился даже в общих чертах объяснить, как он будет сажать  боевые самолеты. Инструктаж группы полетов накануне, конечно, был. Но задачи подчиненным ставились в основном по двум аспектам: техническому  обеспечению и секретности. Мои действия назавтра Желнин определил кратко, следующей фразой: «Я – на вышке («вышка» – КДП, командно-диспетчерский пункт), со мной переводчик, остальные по боевому расписанию»

            На «вышке» после 30-градусной жары просто рай, работают кондиционеры, пахнет ароматным кофе, который в немеренных количествах поглощают два местных диспетчера. Оба мулаты (или «метисы», от португальского “mestiςo” – смешанный, родившийся от брака людей разных рас), свободно говорят на двух языках, с университетским образованием. Я знал, что португальцы именно мулатам предназначали роль  своеобразного буфера между колониальной администрацией и коренным населением страны. Этой большой группе населения, называемой «ассимиладуш» в первую очередь были открыты двери высших учебных заведений не только колонии, но и метрополии, им доверяли и ответственные посты в системе местного самоуправления. Словом «цветная» интеллигенция. За это чистокровные африканцы и активисты МПЛА относились к мулатам весьма настороженно. Но после завоевания независимости, и бегства почти 500 тысяч португальцев – инженеров, врачей, экономистов, мулатам стали доверять ответственные должности, правда, не связанные с политикой. Впрочем, из всех правил есть исключения. Тогдашний министр обороны Анголы Энрике Телеш Каррейра «Ику» был мулатом, а член Политбюро МПЛА Лусиу Лара,  и вовсе белый.

Диспетчеры, конечно, ничего не знают о прилете Ту-95РЦ и откровенно удивлены вторжением чужих в свою епархию. Сообщать же им до поры до времени о прибытии “тушек” запрещено. Секрет! Но вот «борты» вышли на связь. Желнин запрашивает: «Удаление? Эшелон? Остаток топлива?». Все в норме. Скоро выход на дальний привод. И тут начинается самое трудное. До сего времени следовали достаточно легкие вопросы типа: «Извините, такой-то эшелон не занят? или  «Не скажите ли, какие самолеты на подходе?». И тут  Желнин ошеломляет меня фразой: «Передай товарищам, что наши будут садиться «по коробочке». Лихорадочно соображаю. Как переводится слово «коробочка» на португальский знаю, не тупой. Но верно ли это? Чувствую, речь идет совсем о другом. Прошу товарища подполковника объяснить, в чем подвох.

          «Ну, что тут непонятного? По коробочке, значит по коробочке. Ты им переведи, они поймут…». Времени на расспросы и разъяснения нет, самолеты вот, вот должны появится в секторе над аэродромом.  Перевожу дословно, другого выхода нет.  В ответ следует длинная пауза и недоуменные взгляды. В глазах ангольцев читаю приблизительно следующее: «Черт их знает, этихсовьетику,они же в космос летают, может, у них так принято. Или это новый секретный способ захода на посадку?»

Но нам везет. Воздушное пространство над аэродромом относительно свободно. Кубинские истребители сегодня не летают, а пару вертолетов и легкий самолет-авиетку мулаты-диспетчеры срочно загоняют куда-то от греха подальше. Сложнее с приближающимся пассажирским «Боингом» португальской авиакомпании, как раз в этот момент запросившим эшелон для снижения. Его ловкое ребята усылают на второй круг. Следует широкий жест, адресованный к нам: мол, все свободно, «камарадаш», садитесь, хоть «по коробочке», хоть «по ящичку».

Следующим утром (вечером «достать» Желнина не удалось, по случаю успешно доставленной на одной из «тушек» канистры спирта) пытаю руководителя полетов. Оказывается «коробочка» – это сленговый термин наших летчиков, обозначающий один из способов захода на посадку. Он включает в себя проход над аэродромом с периодическими разворотами на 90 градусов.

С тут же составленной  схемой мчусь на КДП. Знакомые мулаты еще не сменились. Показываю рисунок. Да, да все понятно. Но, естественно, по-португальски никакая это не «коробочка». Совершенно иначе трактуется и положение самолета в каждой точке этого маневра. Вчера Желнин настойчиво требовал  от меня сообщать ангольцам о каждом элементе маневра. «А, ну-ка переведи товарищам: первый борт выполнил второй разворот». Мой лепет прямого перевода вызывал лишь непонимающую улыбку. Еще бы! «Второй разворот» в местной диспетчерской терминологии соответствовал фразе «Иду с попутным ветром». Вот тебе и «коробочка!». Страшно вспомнить вчерашнее, особенно пассажирский «Боинг», отправленный предусмотрительными мулатами на второй круг. Эта пресловутая «коробочка» могла бы обернуться  не одним десятком ящиков,  но не виртуальных, а деревянных.

Несмотря на меры по соблюдению секретности пребывания «тушек»  на аэродроме Луанды, скрыть или замолчать его было абсолютно невозможно. Во-первых, двигатели самолетов издавали грохот не похожий на звуки,  других летательных аппаратов. Во-вторых,  размещались они во время стоянки совершенно открыто, на особой площадке летного поля, которая служила как бы границей между гражданской и военной зоной. К тому же, это были единственные самолеты, не скрывавшие своей принадлежности к военно-воздушным силам СССР. Их опознавательные знаки резко контрастировали с раскраской наших военных транспортников – Ан-26, Ан-12, Ил-76 и Антеев, носивших на фюзеляжах знаки принадлежности к сугубо гражданской авиакомпании – «Аэрофлоту».

 Однажды в советской военной миссии в Луанде разразился настоящий переполох. В одном из американских журналов появилась четкая фотография «Туполевых», стоящих на столичном аэродроме. Главный военный советник в Анголе генерал-лейтенант Шахнович срочно приказал «усилить бдительность и прекратить пускать на авиабазу посторонних».  Между тем, любой пассажир международного или местного рейса мог совершенно спокойно сделать эти фотографии. Взлетно-посадочная полоса-то у военного и гражданского аэропорта была одна! Самолеты, конечно, охраняли. Существовало два кольца оцепления: внутри наши «морячки», а во внешнем кольце ангольцы (от их услуг, правда, потом отказались и выставили кубинцев, те были надежнее).

И, тем не менее, даже это не служило серьезным препятствием для визуального осмотра «тушек» пассажирами снующих туда-сюда по летному полю автомобилей: контроль за въездом и выездом в военную часть аэродрома со стороны летного поля был весьма условным. Но интерес  американской разведки к  полетам Ту-95РЦ был заметен, как говорится, невооруженным взглядом. Кубинская и ангольская охрана не раз останавливала у самолетов  машины, в которых на поверку оказывались то португальские, то бразильские «кооперанты». Пытались западные спецслужбы «подобраться» к самолетам и через ангольскую сторону. То один, то другой высокопоставленный функционер МПЛА, вдруг изъявлял желание «познакомиться с работой советской дальней авиации». Причем, просьбы провести подобные «экскурсии» поступали  даже через советское посольство, которое охотно откликалось на них, видя в этом «знак укрепления советско-ангольской дружбы».

Однажды, не обращая внимания на слабые протесты офицера-контразведчика ПМТО (Куда лезешь майор, тут дело политическое!), главный военный советник генерал-лейтенант Петровский привез на летное поле вновь назначенного министра национальной обороны Анголы, члена политбюро МПЛА Педру Мария Тонья, более известного под военно-партийной кличкой «Педале». Грузный, но проворный, как колобок, министр быстро по приставной лесенке забрался в кабину боевой машины. Подивился страшной тесноте и  героизму советских летчиков. Затем   произнес короткую пламенную речь  на тему интернациональной дружбы и отбыл восвояси. По всему было заметно, что проблема трансконтинентальных перелетов его особо не интересует. Чего нельзя было сказать о  многочисленной свите министра, состоящей из нескольких десятков телохранителей, адъютантов, секретарей, родственников,  а то и просто случайных людей. Еще около часа эта плохо контролируемая масса ходила вокруг боевых машин, цокая языками от восхищения. Причем, несмотря на категорический запрет фотографирования, кое-кто все-таки умудрился сделать снимки «на память». Скорее всего, ими двигало естественное любопытство, но визит этот доставил нам немало хлопот.

Интерес американцев к этим самолетам  был вполне объясним. В ту пору советские дальние морские разведчики Ту-95РЦ по своим тактико-техническим данным превосходили не только отечественные, но и зарубежные аналоги. Главная особенность самолета заключалась в установленной на нем уникальной станции разведки и целеуказания «Успех». Эта аппаратура позволяла вести радиолокационную разведку кораблей в море и береговых объектов и автоматически транслировать карту обстановки на советские боевые корабли, подводные лодки и командные пункты береговых ракетных частей. Одна машина Ту-95РЦ за короткое время была способна «вскрыть» обстановку в районе площадью до 10 миллионов квадратных километров, точно определить характер целей и выявить главные из них. Только один вылет пары Ту-95РЦ  заменял десять самолетовылетов разведчиков типа Ту-16Р.

Говорили, что мощность приемопередающей  антенны станции «Успех» была настолько велика, что даже в короткие моменты ее проверки на земле вокруг плавился снег. В Луанде наблюдать этого было, конечно, нельзя. Но обращало на себя внимание то, что трава вокруг места стоянки самолетов росла чрезвычайно плохо. К тому же техники из группы обслуживания почему-то старательно обходили стороной висящее под брюхом самолета «яйцо» станции. На мой наивный вопрос о причине такого поведения, один из инженеров изрек первую заповедь технаря: «Хочешь, чтоб любила баба, держись подальше от эРЦаба». (Слухи о влиянии мощного излучения станции на мужскую силу имели под собой реальные основания).

 

 Кость в горле у американцев

 Свой первый трансатлантический разведывательный перелет самолеты Ту-95РЦ Северного флота совершили весной 1970 года с аэродрома Оленья  на Кубу. Произошло это в ходе оперативно-стратегических учений «Океан-70». А в 1977 году открылся ПМТО в Луанде. Это стало настоящим подарком тогдашнему главнокомандующему советским ВМФ адмиралу С. Г. Горшкову, который желал «присутствия и демонстрации  советского военно-морского флага в Мировом океане».  И, одновременно, как «кость в горле» – у США.

Особое беспокойство американцев вызывало то, что к началу 70-х годов ВМФ СССР начал создавать в различных районах океана группировки, которые получили название «разведывательный ударный  комплекс». В него входили атомная подводная лодка с крылатыми ракетами, надводный корабль-ретранслятор с системой звукоподводной связи и самолет-разведчик Ту-95РЦ с системой «Успех». Такая группировка по признанию командира 30-ой бригады противолодочных кораблей контр-адмирала Л. В. Васюкова могла «запросто вывести из строя авианосец, или даже утопить его»…                     

            С прибытием очередной пары разведчиков из Гаваны меня ожидал приятный сюрприз. На их борту прилетели мои однокурсники-англичане: Юрка Кошкин и Андрей Волчков. В дальнейшем меня посетила таким образом чуть ли не половина курсантов-англичан Военного института.  В соответствии с инструкцией но все трансконтинентальные перелеты брали с собой бортпереводчиков. Необходимости в этом, правда, острой не было. Дело в том, что и в Гаване и в Луанде, как и ранее в Конакри, самолеты сажали при помощи советского руководителя полетов, который через переводчика координировал действия с местными службами. ПМТО, аналогичные нашему, были созданы и на Тихоокеанском ТВД и Индийском океане: йеменском Адене, эфиопском Дахлаке. Самолеты-разведчики ТОФа (наши были приписаны к Северному), садились  на аэродроме вьетнамского Дананга, (затем их перебазировали на нашу военно-морскую базу в Камрани).

Но в случае непредвиденной посадки переводчик английского языка на борту был необходим. Хотя, насколько мне известно, за все историю полетов наших разведчиков под Атлантикой необходимости в экстренных посадках не возникло. А если бы возникло, то самолет, который «не приняла» бы, скажем Гавана, нужно было сажать во Флориде, ибо других полос, способных принять самолет класса ТУ-95 по близости не было! (Живо представил себе как Юрка Кошкин «входит в контакт» с американским диспетчером флоридского аэропорта и просит посадки! В разгар «холодной войны» такое  могло присниться лишь в страшном сне). 

Был, правда, и другой резон в присутствии бортпереводчиков на «тушках». Их заставляли напряжено слушать эфир: что там говорит супостат? Супостат, кстати, был прекрасно оповещен о маршрутах и времени прилета разведчиков. При подлете к Гаване, например, наши Ту- 95РЦ, как правило, сопровождались американскими истребителями. Причем они подходили  столь близко, что можно было без труда увидеть лица пилотов. Летчики рассказывали, что те иногда демонстрировали своим советским коллегам, прижимая к прозрачному стеклу фонаря кабин, порнографические журналы, одновременно агитируя в эфире: «Давайте, мол, русские, к нам, свобода, бабы, виски…» Но, как говорится, «облико морале»…

 Такие «рандеву» в воздухе по единодушному мнению наших летчиков не один раз могли закончиться катастрофой. Многотонная махина Ту-95РЦ  вряд ли смогла бы оперативно среагировать на слишком опасный, неосторожный маневр американцев. Эти действия американцев, кстати, противоречили соглашению между СССР и США от 25 мая 1972 года о предотвращении инцидентов в открытом море и в воздушном пространстве над ним, где было сказано, что «командиры экипажей самолетов должны проявлять величайшую осторожность и благоразумие при приближении к самолетам другой Стороны…».  Отставали истребители лишь на подлете к острову Свободы, войдя в зону действия ПВО Кубы.

Наши летчики совершали полеты не просто в экстремальных, а по-настоящему в боевых условиях. Перелеты на пределе расчетной дальности  без достаточного количества   запасных аэродромов, запрет выхода в эфир прослушиваемый «вероятным противником», практически полное отсутствие поисково-спасательной и аварийной службы, по крайней мере, в Луанде, делали их работу просто героической. Вот что рассказывал о таких перелетах военный штурман-снайпер 392-го отдельного разведывательного авиполка подполковник Павел  Бурмистров, самолет которого я не раз «сажал» в аэропорту Луанды.

«Дальность полета наших «тушек» - Ту-95РЦ позволяла им удаляться от береговой черты на большие расстояния - до 12 тысяч километров. Но для достижения еще большей дальности за все учения, а также при выполнении заданий особой важности наши самолеты постоянно перелетали с аэродрома Кипелово, что в Вологодской области, на аэродром Оленья под Североморском. При вылете с последнего можно было долететь до Азорских островов, обнаружить нужную надводную цель и без дозаправки топливом вернуться на заданную точку. Как правило, полеты в этот район выполнялись, когда ВМС США производили смену авианосных многоцелевых группировок 6-го флота в Средиземном море. По времени продолжительность полета туда и обратно составляла от 15 часов 30 минут до 16 часов 30 минут. Бывали случаи, когда она доходила до 17 часов 40 минут.

Одновременно с выполнением основных задач командования ВМФ, начиная с 1969 года полку ставились и задачи государственной важности. Одна из них называлась «дежурство по «Эллипсу». Это означало, что в периоды запуска и посадки космических кораблей и спускаемых аппаратов, в случаях их приводнения  не в заданном районе - в Бискайском заливе, мы должны были производить поиск и спасение членов экипажей спускаемых аппаратов. Такие полеты при взаимодействии с силами спасения выполнялись неоднократно. Но, как говорится, Бог миловал, все они были только учебными. До середины 1971 года экипажи производили и наиболее сложные полеты - с дозаправкой топливом в воздухе, что давало возможность летать на поиск спускаемых аппаратов  аж в район Индийского океана. Вылетали с аэродрома Моздок через Иран и обратно с посадкой в Кипелово. Обеспечение его осуществлял самолет-заправщик ВВС М-3. Время пребывания экипажа в воздухе составляло тогда 23 часа 40 минут.

В период с 1970 по 1990 год полк выполнял трансатлантические перелеты на Кубу, в Анголу и Гвинею. Все они осуществлялись через Оленью. Исключение составлял разве что гвинейский аэродром Конакри, куда несколько перелетов мы сделали непосредственно из Кипелово. Время полета в данном случае увеличивалось на 1 час 40 минут и доходило до 14 с половиной часов. Маршруты всегда проходили только над океаном. До Кубы с учетом ветра долетали за 15 часов 30 минут. Причем садились на остров Свободы с остатком топлива 9 - 11 тонн. И это при том, что брали его на борт 88 тонн.

С кубинских аэродромов Хосе Марти, а с 1977 года с Сан-Антонио наш маршрут лежал в Анголу. Мы пересекали Атлантику в районе экватора, находясь в небе 16 часов 20 минут, и садились с топливным остатком 9 тонн. Этот перелет считался очень тяжелым и ответственным как по части безопасности, так и в навигационном отношении. Выполнялся он ночью, с пересечением тропических фронтов, в отсутствие береговой черты в течение пяти часов полета, что затрудняло осуществлять коррекцию места самолета. Прибавьте к этому, вынужденные противоистребительные маневры в сторону моря в случаях наведения перехватчиков ВВС ЮАР и тогда станет ясно, сколь опасными были подобные «путешествия» в Луанду.

Летали мы на высотах 7200 - 9600 метров. Дублирующих экипажей не было. Требования к летчикам предъявлялись очень высокие: класс не ниже 1 - 2-го, большой опыт полетов в любых метеоусловиях и с максимальным взлетным весом - до 180 тонн. На маршруте весь экипаж работал от запуска до посадки без отдыха, не вставая с рабочих мест. Мастерство летчиков было столь велико, что за весь период существования полка не было ни одного факта потери ориентировки, посадки вне аэродрома или вынужденного покидания самолета, за исключением отдельных случаев, не связанных с действиями летного состава. Возвращаясь домой после напряженных 25-дневных командировок, каждый экипаж налетывал до 100 часов при годовой норме 70 часов. За время подобных полетов человек терял в весе 7 - 10 килограммов».

         Можно добавить, что  в Луанде Павел Павлович и его товарищи в те времена действительно не могли полноценно возместить потерянные килограммы. Не позволяла ситуация с продовольствием. Поэтому действовал принцип: все свое ношу с собой. Летчики привозили «кормежку» с собой, разбавляя ее приобретенными по случаю на местном рынке бананами и ананасами. А вот в смысле отдыха летчикам было раздолье: ласковые волны Атлантики, хорошая банька, интересные экскурсии по городу.

Меняем пиво… на водку

 Ребята неделю как из Союза. Довольны свалившимся на них «дополнительным отпуском». Да еще каким:  Гавана, Луанда, опять Гавана. Летать на боевых, конечно, опасно. Среди бортпереводчиков еще была свежа память  катастрофе Ту-95РЦ, направлявшегося из Гаваны на базу Оленья близ Североморска. Тогда, всего год назад, в августе 1976 года над Северной Атлантикой погибло двенадцать человек экипажа. Среди них был и переводчик-виияковец, но не курсант, а уже офицер…

Но кто думает о смерти в девятнадцать лет? Посидели, как водится по русскому обычаю. Они выставили гостинцы с Родины: банку  селедки и буханка черного хлеба – настоящее лакомство для русского человека в Африке. Все как полагается. Поговорили. В какой-то момент стало обидно. Ребята уже заканчивают второй курс, а нам здесь «париться» еще почти год. Они в ответ: «А  зато вы бабки получаете, да еще и мамлеев присвоят…».

 Что касается «бабок», так это  верно. После полутора лет ангольской командировки мы сделались по тем временам вполне обеспеченными людьми. Наш курсовой старшина Славка Истратов  захотел, и купил себе «жигуль», а  стальные приобрели в «Березке» приличную аппаратуру и одежду. А вот с присвоением  вожделенного для всех курсантов звания  «мамлея» - «младшего лейтенанта», нас «прокатили». В принципе считалось, что курсант Военного института не мог находиться в служебной командировке более года. Если этот срок превышался, он получал офицерское звание и статус слушателя, а командировка могла длиться сколь угодно долго. Поэтому по территории института ходили  целые табуны «мамлеев», в основном участников сирийско-израильских и египетско-израильских войн. Тогда учеба в институте, включая командировки,  длилась вместо пяти  по 7-8 лет. Но положение их  имело массу преимуществ по сравнению с курсантами. Мы, например, после полутора лет свободы вынуждены были опять вернуться в казарму с увольнением в город  2-3 раза в месяц.

…На завтра Москва запланировала боевой вылет. Задача – обнаружить американскую авианесущую группировку в районе острова Святой Елены. «Летуны» шутят: полетим искать могилу Наполеона… Мое место с руководителем полетов на «вышке». Работа есть работа, но обидно, что именно завтра. Потому, что завтра -  вторник. Святой и почитаемый в нашей авиагруппе день. По  вторникам мы получаем в ангольском распределителе пиво. Целых десять ящиков. А пиво в Анголе по тем временам – страшный дефицит.

 После бегства португальских специалистов, ангольцы так и не смогли наладить нормальную работу двух основных пивоваренных заводов Луанды, выпускающих популярные сорта местного пива, “Cuca” и  “Nocal”. Поэтому существовала жесткая система распределения этого поистине национального напитка. Пиво отпускалось только на свадьбы, поминки, похороны или по случаю национальных  праздников. Это если оптом. Существовал и другой способ.

 Многие наши советники и специалисты в обеденный перерыв посещали многочисленные забегаловки, разбросанные по всей Луанде. В них обедает «рабочий класс», который без пива не может. Слава Богу, их не додумались приватизировать, как пивоваренные заводы. По решению муниципалитета города Луанды в многочисленных частных точках  общепита регулярно отпускают разливное пиво. Но  вот загвоздка: продают его только, если ты заказал порцию  риса с  практически несъедобной рыбой. Вот наши и стоят под стойкой, выпрашивая пару бокалов пенного напитка, авось повезет. Никто, конечно, еду не заказывает – очень дорого по сравнению с пивом. А апелляция к официантам поначалу заканчивается ничем, они существуют с процента. Но в финале, уговоры, как правило, завершаются победой настойчивыхсовьетику. Страждущим подается пара бокалов пива. Если требуется больше, (а что такое в 30-градусною жару два стакана пива для русского человека!) в ход идут  банки с советской тушенкой, трикотаж, и ... наконец универсальный обменный товар - ВОДКА!

Можно, конечно,  заехать в нашу миссию в Луанде. Там с недавних пор перед обедом, в бильярдном зале над клубом организована продажа «предобеденного» пива. Страждущие советники заблаговременно выстраиваются в очередь, чтобы получить пару стаканов (больше не положено). Нам такой способ не годится. Пээмтэошники должны соблюдать «режим пребывания в стране» и лишний раз в город, как говорит наш командир капитан 1 ранга Краснов не высовываться. Наш путь иной. Нахожу контакт с шефом районного муниципалитета, ведающим распределением «похоронно-свадебного» пива. «Мы ж советские товарищи,  «интернационалисты», вам помогать приехали, бросили на Родине все, а вы пива пожалели?». Деньги – местные обесцененные «кванзы» здесь не котируются. Для стимуляции мысленного процесса шефа в ход идут   тушенка (в Анголе с мясом напряг),  банки с консервированным сгущенным молоком и… конечно та же водка. Шеф сдается (а не больно-то он и сопротивлялся) и назначает день выдачи вожделенного напитка – вторник. Но предупреждает, день и час необходимо соблюдать неукоснительно. «Знаете ли, наш народ и так возбужден, если узнают, что вы без очереди и вне списка, то могут быть эксцессы». Нам эксцессов не надо, мы каждый вторник «как штык». И тут полеты…  вот тебе и попили пивка!

 

Не мешайте, ребята,  пиво со … спиртом

 В рядах допущенных к пивной кормушке членов пэмтэошного сообщества уныние. Ехать нужно мне, поскольку получение заветного напитка связано с рядом процедур, которые доступны лишь человеку   владеющему языком.  Но  неожиданно находится выход. Выяснилось, что по решению Москвы завтра полетит лишь одна пара «тушек» (на этот раз из Гаваны прибыло целых четыре самолета). Поэтому Кошкин с Волчковым остаются на земле. У ретивого любителя пенного напитка мичмана по прозвищу Беня, который отвечает за транспортное обеспечение нашего безнадежного предприятия, тут же возникает плодотворная мысль. Направить в «поход за славой» Юрку Кошкина. «Он  тоже «переводяга», так поможет».  Ему в голову не приходит, что язык-то у Юрки совсем другой.

 Но в принципе мысль грамотная. Общительный и коммуникабельный Кошкин безусловно сможет помочь делу и вдвоем с Беней им будет легче. Вручая Юрке записку ангольскому бутлегеру, инструктирую его: «Главное пробраться сквозь толпу, которая постоянно трется вокруг распределителя. Смело иди вперед,  непрерывно громко выкрикивая  слова «камарада совьетику!», и настойчиво требуй шефа». При мне Юрка заучивает пару фраз по-португальски, чтобы было легче отбиваться от особо агрессивных ангольских граждан. Тот же Беня, например, за полгода службы в Анголе с трудом одолел лишь слова приветствия да прощания. Да ВИИЯ – это «фирма»! Со спокойной совестью за исход нашего предприятия отправляюсь на КДП.

… Груженный пивом «Урал» под радостные крики победно вползает в ворота ПМТО. Задание ребята выполняют на пять с плюсом. Чего нельзя было сказать о наших самолетах-разведчиках. При выходе на точку у одной из «тушек» произошел отказ двигателя, и Москва приказала экипажам вернуться в Луанду. К счастью самолет успешно сел на трех работающих движках,  но факт есть факт – боевое задание не выполнено.

Несмотря на эту, как говорят в авиации, «предпосылку к  летному происшествию» летуны не могут скрыть своего удовлетворения. Во-первых, все живы-здоровы. А во-вторых, сей неприятный инцидент сулит значительную прибавку к семейному бюджету. Дело в том, что все летчики помимо своего  служебного оклада в рублях получают командировочные в валюте. В Анголе они достаточно велики – двадцать три доллара в сутки (для сравнения на Кубе в тот период платили что-то около  семи - девяти  долларов). Поэтому, пока будут ждать новый двигатель,  демонтируют неисправный и установят новый, пройдет не менее недели. А за это время набежит приличная сумма. Словом все довольны, за исключением нашего финансиста.  Как будто он свои деньги отдает! В дальнейшем я узнал, почему так расстроился шеф валютно-финансовой службы ПМТО. Оказывается он, согласно какой-то закрытой инструкции, получал по итогам года ПРЕМИЮ за экономию средств. В чем заключалась эта экономия, вскрылось  при ревизии – наш финансист проворовался.

 Впереди несколько свободных дней. Пока из Союза не привезут новый движок, никакой серьезной работы не предвидится. Поэтому вечером всеобщее гуляние. Но не совместное, все расползаются по своим «кельям». Жилая территория ПМТО располагалась в пригороде Луанды в комплексе, который при португальцах принадлежал католической английской школе. Место называлось красиво «Морру да луж» - «Солнечная горка».  Школа располагалась  и впрямь  на горе, под палящим африканским солнцем. Местечко, на первый взгляд райское: в ста метрах от океана эвкалиптовая роща, заросли цветущих акаций, гранатовые деревья, но… чрезвычайно опасное. И не только потому, что находилось на отшибе, вдали от расположенных ангольских и кубинских подразделений. Эту проблему решили выставив, сначала круглосуточный, а после возведения оград из колючей проволоки,  ночной караул из наших морских пехотинцев.

 Дело в том, что территория городка поначалу  просто кишела скорпионами и змеями. И не простыми, а самыми настоящими африканскими кобрами. Однако после того, как матросы из при помощи стальных прутьев и палок перебили с десяток полутораметровых змеюк, стало легче. Кроме того, ангольцы нас предупредили, что на территории могут  быть неприятные сюрпризы в виде гранат и мин, так как в период недавних событий, предшествовавших приходу к власти МПЛА, помещения школы  служили пристанищем солдатам ФНЛА. После тщательного осмотра мин, правда, не нашли. Зато в кельях в изобилии валялись груды  литературы с портретами их лидера Холдена Роберту, остатки обмундирования, масса стреляных гильз, среди которых попадались и  снаряженные патроны. Нашли и пару  приведенных в негодность португальских винтовок Ж-3. С той поры у меня хранится медаль из белого сплава с портретом лидера ФНЛА, найденная среди этого мусора.  Как рассказал потом первый исполняющий обязанности начальника штаба ВВС И ПВО Анголы товарищ Мануэль Касаве, медаль эта была предназначена для награждения бойцов ФНЛА, отличившихся при взятии Луанды. Но история распорядилась иначе. Вооруженные отряды  Роберто и Савимби были выбиты из города, а  власть в Луанде перешла к МПЛА.

Прежде чем бывшая католическая школа превратилась в военный городок, пришлось основательно потрудиться. Территорию обнесли колючей проволокой, из келий, служивших ранее пристанищем для ребятишек католической школы, оборудовали 2-х местные комнаты для офицеров, прапорщиков и мичманов. Матросов разместили в учебных классах, столовую - в бывшей католической церкви. Причем столы для офицеров оказалось на возвышении, там, где когда-то помещался алтарь. Из-за этого командира ПМТО капитана 1 ранга Краснова и его замполита Яичницына прозвали за глаза «небожителями». Им же для проживания достался т. н. «белый домик», в котором, видимо раньше размещалось  религиозные настоятели школы. Все ремонтные работы  пришлось делать своими собственными руками, не надеясь на помощь  ангольцев.

К ночи праздник достигает своего апогея. Каждый празднует свое. «Летуны», что все обошлось благополучно и  за законную «компенсацию». Руководство авиагруппы отмечает благодарность Москвы за «квалифицированное обеспечение внештатной посадки». Мы - и первое и второе, а главное то, что Бог миловал и оставил  Юрку с Андреем  на земле. Кроме того,  есть что выпить. Очередная канистра спирта, привезенная по заказу «зама» Желнина полковника Стаканова (это как раз тот случай, когда  фамилия вполне соответствует «содержанию»)  еще не оскудела. А тут еще так удачно реализованная операция с  пивом! Но каждый мужик знает, ЧТО бывает, когда с пивом МЕШАЮТ.  Но когда мешают чистый спирт…

Последствия сабантуя довольно печальны. Кто-то, устроив потасовку, вдруг начал метать через окно… гранаты. Ящик с «лимонками», выпрошенными у кубинцев под предлогом «отражения нападения контрреволюционеров»,   хранился в штабной комнате. Но нам, кажется, везет не только  в воздухе. «Гранатометальщик» то ли не захотел, то ли не смог выдернуть предохранительные кольца. Так и швырял гранаты в невзведенном состоянии. До самого утра к домику, где жил стрелок никто не подходил. Лишь рано утром дежурный, пожалуй, единственно  трезвый  офицер этой ночью, услышав богатырский храп умаявшегося метателя гранат, подкрался к келье.

Его взору предстала печальная картина: на земле под окнами среди осколков оконного  стекла, бутылок из-под пива валялось с десяток неразорвавшихся «лимонок»... А через пару недель на ПМТО «ЧП».  У вахтенного матроса, дежурившего на  КПП,  отрывает взрывом взрывателя ручной гранаты  фаланги трех пальцев правой руки. Пришлось нашему доктору капитану 3 ранга Загузову срочно «штопать» парня. Расследование так и не установило, где сей шалопай, взял гранату. «Нашел на дороге, решил разобрать и посмотреть, что там внутри». Удалось только выяснить, что в  день, когда отмечали благополучную посадку аварийного самолета, матрос входил в группу по уборке территории вокруг офицерских келий...

«Главный африканский советник»

 После того памятного вылета в Менонге         главный военный советник генерал Шахнович объявил полковнику Шрубу и мне благодарность  за «смелые и решительные действия по спасению экипажа Ан-26». Сделал это явно неохотно: Шруба после предыдущей публичной стычки, связанной  с «несанкционированным» полетом в Лубанго он недолюбливал. Поощрены были и летчики экипажа Ан-12 и связисты, обеспечившие связь с Менонге. Для меня, молодого лейтенанта это было событием. Как же, всего месяц командировки и сразу благодарность, да еще от самогό «главного»!  Спустя несколько лет, знакомясь со своим личным делом  офицера, я кроме штампа «Служебная командировка в НРА» с удивлением не обнаружил никаких других записей о  службе в Анголе. Ни благодарностей от ГВС, ни других  поощрений от старших группы ВС ВВС и ПВО полковников Шруба, Кислицина, начальников ПМТО капитана 1 ранга Краснова и капитана 1 ранга Маркелова, не говоря уже о благодарственных адресах ангольского и кубинского командований.  Сегодня свидетельством моего пребывания в Анголе служат лишь несколько грамот «За выполнение интернационального долга» с подписями «главных»: генералов Шахновича, Петровского, Курочкина…

Связано это было скорей всего с недобросовестностью  кадровика советской военной миссии. Впрочем,  возможен был и другой вариант. Из-за соображений секретности  излишнюю документацию  в аппарате ГВС иметь было запрещено,  а карточки учета поощрений и взысканий, видимо, входили в эту категорию. Кстати сказать, излишнее увлечение секретностью в наших «совзагранколлективах» выливалось порой в самые смешные формы. Так, партийные собрания, как и сами организации, за рубежом назывались «профсоюзными», а комсомольские – «спортивными». Ангольцы, прекрасно осведомленные об этом, шутили: «Советские товарищи очень продвинуты, у них даже военный профсоюз есть».

         Не знаю, почему подобрел Шахнович, раздавая направо и налево благодарности, это было не в стиле сурового генерала. Может быть, потому, что срок его командировки уже истекал? Впереди его ждала Родина и  высокое назначение, а нас -  новый ГВС. Вопрос, кто приедет на смену Шахновичу, живо интересовал всю советскую военную колонию в Анголе: слишком много от него зависело.

        Должность Главного военного советника в Анголе была достаточно высокой (штатная категория – генерал-лейтенант), престижной и хорошо оплачиваемой, к тому же, с широкими полномочиями: от права доклада министру обороны СССР и президенту Анголы до досрочного откомандирования «проштрафившихся» советников и специалистов. Ему полагалась шикарная двухэтажная вилла, персональный «мерседес» с водителем, личный самолет. Кроме того, ему  подчинялись не только военные советники, но и  все советские военнослужащие, находившиеся по той, или иной причине в стране. Словом, главный военный советник в те времена был вторым после посла человеком.

 Первым руководителем коллектива советских военных специалистов в Анголе стал полковник Василий Гаврилович Трофименко. Но тогда, в 1975 году он не имел статуса главного военного советника. Трофименко и еще 40 советских специалистов и переводчиков прибыли в  Луанду  из Браззавиля в ноябре 1975 года самый разгар боев МПЛА с ФНЛА и УНИТА. Группа быстро росла и к концу года ее численность превысила 200 человек.  Первым «главным» в Анголе стал  начальник штаба гвардейской армии из Закавказского военного округа генерал-майор И. Пономаренко, сменивший полковника Трофименко в марте 1976 года.  При нем коллектив советников, специалистов и переводчиков насчитывал уже 344 человека. Шахнович, «правивший» в Анголе с 1977 года, покинул свой пост в 80-ом. Численность нашей военной миссии к тому времени уже перевалила за 500 человек и стремительно увеличивалась. При главном военном советнике генерал-полковнике К. Курочкине, исполнявшего свою должность с 1982 по 1985 год количество наших военных советников и специалистов достигло наивысшего уровня: более двух тысяч человек и стабилизировалась. В дальнейшем должности главного военного советника исполняли: генерал-лейтенант Л. Кузьменко (1985 – 1987 гг.), генерал-лейтенант П. Гусев (1987 – 1990 гг.), генерал-майор С. Суродеев (с апреля по ноябрь 1990 года). После его отъезда по 1992 год должность исполняющего обязанности ГВС в Анголе занимал первый заместитель ГВС, советник начальника генерального штаба ФАПЛА генерал-лейтенант В. Н. Беляев. С 1991 года, когда официальное  военное сотрудничество с Анголой стало сворачиваться, а численность группы советских советников и специалистов упала до нескольких десятков человек, эта должность она стала называться «главный военный консультант Министерства обороны Анголы». Ее занимал вплоть до 1994 года    генерал В. Лебедев.

         Генерал-лейтенант Георгий Семенович Петровский, прибывший на замену Шахновичу, был личностью весьма своеобразной. Герой Советского Союза, танкист-фронтовик. Однако последние годы в Союзе он занимался в основном штабной работой, и это наложило свой отпечаток на его пребывание в Анголе. Порой, складывалось впечатление, что он больше интересовался внешними атрибутами и собственным статусом, чем тонкостями советнической деятельности. Всячески подчеркивая свою значимость, на многочасовых совещаниях он любил повторять: «Как личный советник министра обороны», «Я лично встречался с членом политбюро ЦК МПЛА» и т.д. А однажды, так заговорился, что назвал себя «главным африканским советником». Эта неофициальная кличка за ним так и закрепилась.

 А начал генерал свою деятельность с того, что устроил скандал за то, что его поместили в «эдакий гадюшник» - ему не понравился рабочий кабинет. Напрасно  пытались объяснить, что штатных строителей  в коллективе советников не предусмотрено, и надо обращаться к ангольцам, которые  сами бедствуют. Генерал, привыкший в Союзе иметь солидный штат подчиненных и не способный вникнуть в реалии своего нового положения, ничего не хотел слушать. Ремонт продлился несколько месяцев: «главному» не нравились то новые панели из красного дерева,  то  жесткая мебель.

         Затем внимание «гэвээса» привлекла форма одежды советников.  Надо отметить, что это был действительно больной вопрос. Первые советские специалисты одевались в кубинскую униформу зеленого цвета т. н. «верде оливо», причем, принято было закатывать рукава с тем, чтобы отличатся от кубинцев. Никаких погон или других знаков различия, естественно наши не носили:  это не только не было предусмотрено межправительственным соглашением, но и нарушало бы все нормы скрытного пребывания в стране.  Затем, мы  перешли на камуфляж ФАПЛА. Но форма эта   была тяжеловата для жаркого и влажного ангольского климата, поэтому пользовались ей в основном  советники в войсках, а  мы одевали  ее в командировках, на учениях и при вертолетных вылазках.

 Ангольская сторона должна была бесплатно обеспечивать всех советников не только камуфляжной, но и легкой офицерской форменной одеждой – зеленые брюки и рубашка, голубая, либо кремовая, в зависимости от вида вооруженных сил. Но в связи с дефицитом вещевого имущества на складах ФАПЛА, многим советникам она не доставалась. В среде переводчиков сей вопрос решался проще. За бутылку виски в ателье для высших офицеров ФАПЛА шились брюки, таким же образом приобретались рубашки. Советники  же в тот период предпочитали ходить  в привезенных из Союза «родных» зеленых  армейских рубашках и форменных  же советских офицерских брюках со споротым кантом.

        Вот Петровский и решил навести порядок. Причем, весьма своеобразным способом.  Для начала в том же ателье ему сшили  специальную облегченную камуфляжную форму и берет из такой же ткани – прототип нового  «петровского» советнического обмундирования. На грузном советнике, несмотря на «индпошив», это одеяние смотрелась «мешком». Тем не менее, генерал с откровенным самолюбованием несколько дней прохаживался  в нем взад и вперед по центральной аллее советской военной миссии в Луанде.

Затем главный военный советник, явно расстроенный  фактом отсутствия должного почитания со стороны рядовых советников и специалистов, решил ввести знаки различия. «Я не понимаю, - ворчал он на очередном совещании, ходят, кто в чем, младшие старших не приветствуют. А почему? Потому что полковника от генерала не отличишь». Чтобы исправить это упущение по личному эскизу «главного» были изготовлены образцы «советнических знаков различия». Советнику полагались погончики с изображением двух латинских букв «S», а специалистам с одной.  Что полагалось переводчикам, мы  не успели узнать, ибо генерал, нацепив диковинную символику, отбыл на доклад к послу. Вернулся он  с видом побитой собаки и, естественно, без погон. По слухам посол страшно прогневался, увидев главного военного советника в столь экзотическом виде. « Вы кто? Советский генерал или наемник? У вас фапловцов на всех фронтах бьют, самолеты сбивают, а вы херней занимаетесь».  С тех пор  интерес у «главного африканского советника»  форме одежды явно угас. Тем более, что судьба приготовила ему более серьезное испытание. Вскоре после  прибытия генерала Петровского  в Анголу произошел первый случай, связанный с гибелью наших советников в реальных боевых условиях. Более того, один из наших военнослужащих попал в южноафриканский плен.

 

 «В плен живым не сдаваться…»

 Много позже мы узнали  его фамилию. Им оказался   прапорщик Николай Федорович Пестрецов, специалист при командире авторемонтного взвода  11-ой  пехотной  бригады ФАПЛА, оборонявшей город Онджива. Городишко находился в  провинции Кунене –  Богом забытом уголке Анголы на границе с оккупированной ЮАР Намибией. В пору моей работы в Анголе мне приходилось неоднократно бывать в этой провинции, где была разбросана сеть радиолокационных станций раннего оповещения о нападении ВВС ЮАР. Бывал я и в Ондживе. Несколько десятков одно- и двухэтажных домов, жара, пыль, отсутствие нормальных бытовых условий, малярия, муха Це-це. Словом, целый букет удовольствий. А рядом Намибия, где и южно-африканская армия гоняла по пустыне партизан СВАПО, борющихся за независимость страны. Когда партизанам становилось совсем невмоготу, они  пересекали границу и укрывались на территории Анголы, накапливая силы для дальнейшего сопротивления.

В августе 1981 года ЮАР решила «наказать» ангольцев за помощь своим братьям, а заодно и разгромить партизанские лагеря близ границы.  Солидными силами, включавшими бронетанковые и пехотные части при массированной поддержке  авиации южно-африканские войска вторглась в провинцию Кунене. Операцию стратеги из Йоханнесбурга и Претории назвали претенциозно  -  «Протей». Видимо рассчитывали разом решить будущие проблемы с назойливыми партизанами (по греческой мифологии Протей – морское божество, обладавшее способностью предсказывать будущее). На их пути оказалась 11-я пехотная бригада ФАПЛА и… советские советники. Юаровцы быстро смяли боевые порядки передовых батальонов ФАПЛА и, не останавливаясь, устремились вперед в поисках сваповских бивуаков. Их было четырнадцать человек, включая, пять женщин, советнических жен, которых мужья «выписали» из Союза, не представляя, какая их всех ждет участь. Они оказались в тылу юаровских войск, отрезанные от своих, без связи, без надежды на помощь.

 Военный переводчик советника командира 11-ой пехотной бригады ФАПЛА лейтенант Леня Красов вспоминал о тех событиях: «25 августа нас окружили юаровцы. Ондживу обстреляли с воздуха и сбросили листовки, текст которых гласил, что   ее предъявителю,при наличии при нем плененных или самолично убитых фапловских офицеров, коммунистов и советских советников предоставляется право выхода из кольца. Почти голливудский сюжет!  И на раздумье – один день! 26 августа день был невероятно тихий. Даже вся живность замерла. А накануне связисты 11-й бригады получили шифровку от советника командующего 5-го военного округа примерно с таким текстом:«Держаться до последнего. В плен живыми не сдаваться…». Подписавший шифровку уже примерял генеральские погоны,  а мы вполне могли испортить ему этот праздник.

Вечером 26-го собрались в комнате для совещаний в здании нашей военной миссии в Ондживе, чтобы наметить план действий. Решили, что будем пробиваться из кольца отдельной группой автономно от 11-й бригады. Женщин эвакуировать не успели, хотя ангольские «партийцы», которые собирались оставаться в оккупированной зоне для создания подполья, такой вариант предлагали… Закопали все личные вещи и имущество миссии включая кинопроектор «Украина» и подборку «Новостей дня» неподалеку. Для долгожителей миссии это было трагедией – все заработанное за годы службы в Анголе и конвертированное в «совиспановские» товары тоже пришлось закопать. Как чувствовали, – все досталось мародерам из вошедших в Ондживу юаровских подразделений и «квачам» – так в народе именовали сторонников УНИТА.

К полудню 27 августа, пять часов спустя после начала массированного артобстрела позиций 11-й пехотной бригады и беспрерывных атак с воздуха, стало ясно, что бойцы ФАПЛА не выдержат натиска напиравших со всех сторон юаровцев… Оставив основную массу техники и вооружений, бригада обратилась в бегство. В этой ситуации старший дал команду «по машинам».

 Прапорщик   Пестрецов в первый же день боев был ранен в ногу. Осколок ходить не мешал, но в ботинке постоянно хлюпала кровь. Когда поступила команда на прорыв, он своими руками  сжег все машины автобата, кроме нескольких «УАЗов», на которых и решили вырываться из кольца. Советские советники  разделились на две группы. В первую попал советник командира бригады и его переводчик Леонид Красов. Они вместе с ангольским комбригом Афонсу Марией, офицерами штаба бригады планировали собрать разбежавшихся солдат, сформировать из них колонну и вывести ее из кольца. Им  с боями удалось вырваться из окружения. После возвращения из ада Ондживы Леня стал заметной личностью среди переводчиков советской военной миссии, получив прозвище «Недострелянный».

Пестрецов же попал в основную группу, которая на трех «УАЗах» двинулась на прорыв самостоятельно. Маленькой колонне, двигавшейся по саванне, не повезло. Ее обнаружил юаровский вертолет и стал методично,  одну за другой поджигать машины. Людям удалось спастись, но дальше пришлось двигаться пешком. Но ушли недалеко. Нарвались на юаровских солдат. В завязавшемся бою  Пестрецов был контужен… Дальше хотелось бы передать рассказ Николая Федоровича без ремарок.

«Очнулся под вечер, понял, что остался один. Рядом  четыре мертвых соотечественника. Подполковник Евгений Киреев с женой Людмилой,  еще замполит, только что из Союза, даже познакомиться толком не успели, и… Ядвига, моя жена. Остальные, видимо, сумели уйти из-под огня.

Дождавшись ночи, пошел вдоль дороги. Понимал, чтобы выжить, нужны оружие и машина. Назойливо мучила мысль: нельзя оставлять на чужой земле родные косточки. Прошел, хоть и с осколком в ноге несколько километров. Вдруг смотрю вроде хибары какие-то. Осторожно подошел поближе, вижу, наша боевая техника стоит. Видимо юаровские трофейщики устроили здесь свой склад. Привычно юркнул в открытый люк БРДМ. Двигатель завелся с полуоборота. Не обращая внимания на выстрелы, рванул обратно.

Тела жены и убитых товарищей успели распухнуть на жаре. Перед тем, как погрузить их в боевую машину, отгоняя тошноту, обыскал убитых, закопал  на всякий случай все документы. Сглотнул слезы. Кто-то, может юаровцы, может просто мародеры, уже успел похозяйничать над трупами: у женщин были вырваны из ушей серьги, отрублены пальцы с обручальными кольцами.

Погнал БРДМ на максимальной скорости, остановившись в пути только один раз. Широко раскинув руки, посреди саванны лежали  семь посеченных с воздуха ангольских солдат. Подобрал у убитого АКМ. Поехал дальше. Утром кончилось горючее. Пришлось перенести мертвых в неглубокий овражек. Завернул тела в плащ-палатки, которые обнаружил в машине. Закидал охапками травы, примечая место. Так простоял, не помню, сколько времени, не выпуская из  рук автомата. Вдруг услышал шорох позади себя. Молнией мелькнула мысль: поздно. Падая, дал очередь и… провалился в черную пустоту беспамятства».

Все это Николай Федорович поведал десять лет спустя, вернувшись в Союз. Его рассказ стал достоянием общественности лишь во времена перестройки и гласности. После возвращения из плена ему было приказано строжайше молчать. Более того, информацию о гибели советников и их жен и пленении советского военнослужащего тщательно скрывали и от коллектива советников и специалистов.

Неизвестность порождала разнообразные слухи: кто-то говорил о десятках убитых. Кто-то утверждал, что наши ребята, оказавшись в окружении, отстреливались до последнего патрона, а оставшиеся в живых покончили с собой. Последнее утверждение, как это не печально, имело под собой реальные основания. Ангольские военнослужащие, участники боев под Ондживой, рассказали позже советнику Национального политкомиссара ФАПЛА полковнику Петру Хрупилину, что  видели, как советский советник начальника артиллерии бригады из пистолета застрелил свою жену, а потом покончил с собой, чтобы не попасть в плен…

Пугающее слово «плен» тогда в советской  военной миссии в Луанде никто вслух даже не решался произнести. Хотя оно просто витало в воздухе. Лишь после того, как юаровские газеты опубликовали снимок  Пестрецова  в ангольской камуфляжной форме и русской тельняшке с полным указанием фамилии, имени отчества, звания и места пленения, стало ясно, что это не слухи. Кое-кто из наиболее «предусмотрительных» кадровиков миссии быстренько стал нарывать «компромат» на прапорщика, мало ли, что может быть: снимок то в форме, да и звание указано. Тут и до измены недалеко…

Но не был Николай Федорович изменником. Он был героем. В плен  попал раненым, да еще в перестрелке убил наповал двух южно-африканских солдат. За что был жестоко избит и изувечен. «Как меня до госпиталя довезли, - вспоминал Пестрецов, одному Богу известно. Поизголялись надо мной добросовестно. Половину ребер переломали, раздробили пальцы на правой руке, на лице живого места не оставили, даже ноздри не забыли вырвать». Но ценный трофей – еще бы живой «советский наемник» - подлечили и доставили в военную тюрьму Йоханнесбурга.

 Потянулась череда многочасовых, изнурительных допросов. Причем  допрашивающего  Пестрецов не видел: его голос на неестественно правильном русском языке звучал из-за ширмы. «Ты военный?», «Какое звание имеешь?», «Откуда знаешь карту минных полей?»,  «Почему не сдался, а стрелял в солдат армии ЮАР?». Допросы то и дело прерывались побоями и издевательствами. Периодически советскому военнослужащему устраивали психобработку: в его одиночной  камере несколько раз за ночь включали оглушающую сирену. Или выводили в крытую зарешеченную галерею, чтобы продемонстрировать казни чернокожих активистов из Африканского Национального Конгресса.

Николай Федорович четко придерживался заученной на занятиях в 10-ом Главном управлении Генштаба «легенды»: авторемонтник с калининградского филиала завода ГАЗ, восстанавливал автотехнику. А стрелять из автомата каждый советский человек умеет, этому у нас детей в школе  учат. Покинуть рабочее место не успел, вы же официально войну не объявляли; а как сдаваться к вам в плен, если вы жену мою убили, сволочи?! В ответ охранник выворачивал суставы только что подживших пальцев рук. Или просто катал его по полу тяжелыми ботинками.

 Однажды неожиданно вместо допроса помыли, причесали, одели в тельняшку и чистую фапловскую форму, потом привели фотографа. Эту фотографию, видимо, и опубликовали потом в газетах. А что касается звания (в статье Пестрецова нарекли по-английски «warrant officer», что, в принципе, соответствует званию «прапорщик»), то его вполне могли сообщить захваченные юаровцами ангольские военнослужащие 11-й бригады, которые хорошо знали советского «автомастера на все руки».

Потом был суд. «Южно-Африканская Республика против Пестрецова Н. Ф.». Никакой защиты, только обвинение. Короткий, как выстрел приговор: за убийство солдат армии ЮАР – 100 лет каторги. Но Николай Федорович верил: далекая Родина помнит о нем, его не бросят, помогут. Не знал он только, что на все запросы МИДа направляемые окольными путями (между странами не было дипотношений) ответ был один: «среди заключенных не значится».

Однажды блеснул луч надежды. В камеру к Пестрецову пришел  тюремный начальник. Показал тельняшку, в которой тот попал в плен: твоя?  Кивнул утвердительно. Ты десантник? Пестрецов пожал плечами, пусть думают, что хотят. Визит имел неожиданное продолжение. Той же ночью его перевезли из Йоханнесбурга в тюрьму Кейптауна. Сняли кандалы, впервые за многие месяцы заключения по-человечески накормили, дали сигареты. А когда в камеру принесли радиоприемник, Николай Федорович и вовсе воспрял духом.

А случилось вот что. Один из боевых кораблей Северного флота, несших боевую службу в Южной Атлантике, ожидал в нейтральных водах близ Кейптауна танкер для дозаправки топливом.  Танкер шел из Луанды, но из-за шторма запаздывал. А  БДК мозолил глаза юаровской береговой охране. Та закидывали начальство тревожными телеграммами. Какой-то не шибко головастый начальник  связал появление у берегов своей страны мощного боевого корабля ВМФ СССР с десантом на борту с заключенным советским военнослужащим. И юаровцы… испугались! Они перевели пленника поближе, чтобы в случае чего, видимо, обменять его на свою безопасность.

 Но обо всем этом Николай Федорович узнал много позже уже на Родине. Когда его действительно обменяли. На сбитого силами ПВО Анголы южноафриканского летчика. Произошло это 12 ноября 1982 года, спустя почти пятнадцать месяцев после пленения. А тогда высадка русского десанта не состоялось. БДК, дождавшись танкера, заправился и пошел дальше. А пленного снова заковали в кандалы и перевезли подальше, в Йоханнесбург. Продолжали обрабатывать. В промежутках между издевательствами подсылали настойчивых «представителей» украинской и литовской общин Йоханнесбурга, расписывающих прелести «свободной» жизни. Не раз предлагали и подписать просьбу «об отказе от убеждений и предоставлении политического убежища». Но Николай Федорович продолжал надеяться и верить в свою далекую Родину…

Помогли  Пестрецову не настойчивые запросы из Москвы, которые режим «апартеида» игнорировал, а  случай. В его камере перегорела лампочка. Охранник, громадный белый детина, не стал марать руки и вызвал чернокожего африканца в спецовке. Тот, улучив момент, что-то шепотом спросил на африкаанс. Николай Федорович быстро ответил по-португальски: «совьетику, руссу». Так о нем узнали активисты АНК, которые сообщили  о «секретном» пленнике  представителям Международного Красного Креста в ЮАР. Дело было предано огласке, факты попали в международную прессу. Наше правительство официально обратилось в Красный Крест с просьбой о содействии. После этого стало легче, прапорщика перестали бить, начали выдавать сигареты и лучше кормить. Даже разрешили написать домой.

С этим периодом заточения в южноафриканской тюрьме у Пестрецова связаны и… приятные воспоминания. К нему вместо изуверов-буров приставили нового охранника. Им оказался, Бог знает как попавший в ЮАР, американец по имени Дени.  Наемник, прошедший Вьетнам, Родезию. Видимо, в Николае Пестрецове, своем одногодке и «коллеге» он увидел настоящую родственную душу. Дни дежурства Дени стали для Николая своеобразной отдушиной. Тот никогда не закрывал дверь камеры, угощал узника сигаретами и даже как-то притащил бутылку виски. Общались при помощи принесенного Дени англо-русского словаря, перемежая английские слова с португальскими. Как-то за стаканом крепкого «бурбона» возник даже план побега. Всего за тысячу «баксов» американец предложил вытащить «коллегу» из застенка.

За месяц до освобождения представитель администрации тюрьмы неожиданно предложил Николаю захоронить останки жены и трех других соотечественников. Оказывается, методичные южноафриканцы вывезли тела павших в том бою советских людей и хранили их в забальзамированном состоянии в одном из моргов города. Трудно сказать, зачем это им было нужно. Может быть, рассчитывали в случае чего обменять  на своих? Или просто из уважения к белому человеку, погибшему по их вине? Во всяком случае, южноафриканцы уважение к своим мертвецам  демонстрировали неоднократно. В той же Лусаке, столице соседней с Анголой Замбии, где Пестрецова передали советским представителям, неоднократно потом проходили другие обмены с ангольцами. Причем за  останки всего  лишь одного своего пилота (а что там оставалось после падения истребителя!),  южноафриканские военные отдавали до нескольких десятков плененных ангольских солдат и офицеров. Может быть, они рассчитывали на такое же отношение к павшим и со стороны нашей великой страны?

 Пестрецов от захоронения останков жены в Южной Африке отказался категорически и настоял на отправке тел на Родину. «Они улетят вместе со мной», - заявил он представителю Красного Креста. Так потом и было. И похоронил Николай Федорович свою жену Ядвигу сам, на Родине.

  12 ноября 1982 г. в аэропорту Лусаки почти одновременно совершили посадку «Боинг» из ЮАР и Ту-154 и из Луанды. О том, как происходил обмен,  Николай Федорович вспоминал так. «На летном поле представитель Красного Креста предложил  обменяться рукопожатием с тем, на кого меня  обменивают. Я спросил, кто он. Объяснили: боевой летчик южноафриканских ВВС, сбит над территорией Анголы. Да он же палач, женщин, детишек бомбил! Я убийце руки не подам… Заложил демонстративно руки за спину и медленно, на предательски дрожащих ногах даже не взглянув на «коллегу», пошел по направлению к  родному «Ту». А там, у трапа с двумя откупоренными бутылками шампанского уже стоял командир советского самолета…»

Я хорошо помню этот рейс. Луанда была конечным пунктом прибывавшего из Москвы аэрофлотовского лайнера. И конечно, каждого его прилета советская колония  в Анголе ожидала с нетерпением. Но в тот день ТУ-154, высадив пассажиров и дозаправившись, неожиданно для всех… улетел. Толпа советских советников, их жен, ожидавших вылета в Москву, заволновалась. Забеспокоился и мой приятель с женой, которых я провожал в отпуск.  На все наши вопросы представитель Аэрофлота никаких объяснений не дал. Пришлось мне, обладавшему правом свободного перемещения по аэродрому, ехать на КДП. Ответ знакомые ангольских диспетчеров озадачил. Оказывается пустой самолет согласно заявленного «флайт плана» направился в Лусаку. Зачем? Только  спустя несколько дней из начавших циркулировать в миссии слухов стало ясно, что на рейсе были вывезены советские военнослужащие, захваченные южноафриканцами. Кто, сколько – никакой  информации.

Сидя в мягком кресле в  небольшом зале  контрольно-диспетчерского пункта аэропорта Луанды, я наблюдал за взлетом ТУ-154, уносившем моего приятеля с женой в далекую, уже скованную первыми осенними холодами Москву. Тогда ни я, ни подавляющее большинство советских людей в Луанде не знали, что самолет этот увозит на Родину настоящего ангольского героя, простого советского прапорщика, чудом избежавшего смерти. И четыре цинковых запаянных ящика с останками советских людей, павших в том бою под далеким ангольским городком Онджива.

 

 Кредит из Йоханнесбурга

 Многие, наверное, хорошо помнят советский фильм о «резиденте», блестяще сыгранном Михаилом Жженовым. В одном из эпизодов картины разведчик, вынужденный временно «уйти со сцены», решает скрыться от преследователей под видом наемника  в одной из воюющих стран Африки.  Запомнился разговор в вербовочной  конторе при заключении контракта с новоиспеченным «диким гусем»: за работу столько-то тысяч долларов в месяц, подъемные столько-то.... В контракте наемника было  предусмотрено все вплоть до страховки на случай ранения или гибели. Это у них. У советских советников и специалистов же таких контрактов в те времена не было. А вот, если бы были не пришлось бы Николаю Федоровичу Пестрецову после честно выполненной миссии маяться с женой и пятью детьми в однокомнатной квартирке площадью 16 квадратных метров, полученной  им и погибшей в далекой Африке Ядвигой еще до командировки.

После  плена вернулся Пестрецов  в  родной автобат в Калининграде. Занялся  любимым делом: ремонтировал технику, пытаясь в работе забыть страшные пятнадцать месяцев мучений. Но жизнь берет свое. Снова женился, нарожал детишек. На все просьбы об улучшении жилищных условий, ему отвечали: мол, нет оснований, вы же не «афганец»,  так и ждите в общем порядке. «Как же так? Я же тоже интернационалист, или что за долг выполнял за тридевять земель?». «Извините, никаких данных нет, где были и чем занимались не знаем».

 Сослуживцы невесело подтрунивали: ты же за бугром был, а на квартиру не заработал? И действительно, куда же ушла валюта за пятнадцать месяцев плена? Все равно на войне был, мужество, пусть не в боевых порядках, а в плену проявлял. Эти мысли не давали Николаю  Федоровичу спокойно спать. Правда, по возвращении из Анголы получил он в финансовой службе 10-го Главного управления Генштаба тонюсенькую пачку чеков. Но за какой период, так и не спросил. Совестно было тогда и думать о деньгах, рад был, что живой на Родину вернулся, что не забыли и вызволили таки из тюрьмы.

А нужно сказать, что денежное довольствие выплачивалось нашим военным советникам и специалистам по очень оригинальной схеме. Мы ее называли: «Государство не объ…ёшь…» Во-первых, как я уже упоминал, никакой валюты «на руки», хотя каждому командируемому военнослужащему и назначался персональный инвалютный оклад. Страшно унизительно было наблюдать, как болгары или венгры, часто летевшие на «аэрофлоте» из Луанды до Будапешта, отоваривались на доллары в аэропортовских фри-шопах.   Во-вторых, если жена по каким-либо причинам осталась на родине -  минус 20 процентов «инвалюты»! Это с какого?  Никаких пайковых, льготных и т. д. Плюс  из оклада,  что был положен по месту службы в Союзе, выплачивали по возвращении только 60 процентов. Словом, сколько не плюсуй, а все равно минус получается.

Деньги, что шли в родном автобате во время «спецзагранкомандировки» Николай Федорович все-таки получил. А на счет чеков решил  отправить запрос в Москву. Теплилась у него надежда: а может, того, компенсация, какая за перенесенные невзгоды полагается. По мнению жены и сослуживцев, это было бы справедливо. Да и нужда подстегивала. На один оклад прапорщика не больно то проживешь. Детей накормить, обуть надо. Но   ответ из Москвы был лаконичен и краток: все, что положено, выплачено. Ну, на нет, и суда нет.

Но денежную компенсацию за проведенные в Йоханнесбургской тюрьме месяцы Пестрецов все же получил. Нет, ни от нашего государства. А от… правительства ЮАР. Того самого правительства, которое держало прапорщика в кандалах почти полтора года. Несколько лет добиралось из ЮАР до Калининграда извещение от главного управляющего концлагерей    Л. Пауэлла. Перевод письма, сделанный в Москве в Инюрколлегии гласил: «Общая сумма денежного кредита Южно-африканской республики положенного на имя Н. Ф. Пестрецова составляет 1972,61 рэнда…». Вот так озаботились южно-африканские власти о своем бывшем пленнике.

После этого Пестрецова как ударило: так как же это, свои его заслуг не признают, а супостаты компенсацию выплачивают. Да не нужны эти деньги, дайте только квартиру, дети в три яруса спят. Или не заслужил? Написал он с женой письмо в Москву в ЦК КПСС, так, мол, и так воином-интернационалистом не признают, а что же делать с извещением от пресловутого капитана армии ЮАР  Л. Пауэлла? Вместо ответа приехал из Москвы незаметный человек в «гражданке». То что важная птица Пестрецов понял сразу: все начальство как по струнке ходило. Вызвал  москвич командира, изучил документы в штабе. Поговорил с прапорщиком. Оказалось: полковник, из  отдела административных органов  ЦК КПСС. Извинился перед Николаем Федоровичем и тихо, жестко приказал начальнику КЭЧ Калининграда: обеспечить жильем прапорщика в 24 часа.

Времена были такие, что с ЦК КПСС никто ссориться не хотел, себе дороже. В тот же день стоял Пестрецов по струнке перед начальником КЭЧ. Много чего выслушал Николай Федорович от тылового подполковника. Начиная от обвинений в «борзости»,  нарушении субординации и кончая пресловутым «я вас туда не посылал». А в конце дрожащими руками взял со стола брошенный подполковником ордер на четырехкомнатную квартиру из резерва «главного командования», предназначенную кому-то из генералов. Все-таки, какая никакая, а компенсация полтора года плена.

 

Воин-интернационалист или «наемный» военный советник?

 Если бы меня и моих коллег, работавших в начале 80-х годов в Анголе, назвали бы «наемником», точно плюнули бы в лицо. Еще бы мы – «воины-интернационалисты», приехали, чтобы помочь становлению молодой, свободной республики, которую со всех сторон окружают враги. Наше присутствие было  четко идеологически и политически обосновано, а главное – мы находились на территории страны по приглашению  правительства, получившего международное признание. С точки зрения международного права  наше пребывание там было абсолютно легитимным.

Однако если задуматься не о политическом, а о профессиональном статусе, то,  безусловно,  на эту проблему, стоит взглянуть  несколько  по-другому. А была ли между нами большая разница? Чем, скажите,  отличались друг от друга в профессиональном плане гражданский французский техник,  завербованный ФНЛА для обслуживания  боевого вертолета Алуэтт, и мой друг по ангольской командировке  капитан ВВС Борис Мурашев, приехавший по просьбе МПЛА для обеспечения полетов грозных  Миг-21? Ни тот, ни другой напрямую в боевых действиях не участвовали, а только готовили авиационную технику к вылету.  В чем принципиальное различие, например, головореза-инструктора по рукопашному бою из команды Робера Денара, приглашенного Холденом Роберту от огромного, медведеподобного офицера спецназа ГРУ, которого я как-то инструктировал  в ГлавПУ СА  и ВМФ по вопросам «информационно-пропагандистской работы среди местного населения» перед отправкой в учебный центр АНК в Анголе? Его профессия была аналогичной: «научить ребят кидать ножики, лопатки, а то и голыми руками шею сломать». А ведь этот центр готовил партизан «Умконто ве сизве», так называемого «боевого крыла» АНК, для диверсионных действий на территории другого государства. С точки зрения тогдашнего руководства ЮАР они были самыми настоящими террористами.

Есть и еще один критерий – личное участие в боевых действиях. Но и наши советники в них  участвовали. Хотя, об этом тогда в «Правде» не писали. Считается, что за действиями каждой из сторон стоит своя идеология. У наемничества она заключается приблизительно в следующем. Наемник-профессионал не имеет ни родины, ни политических взглядов и продает свое мастерство тому, кто больше заплатит. Известны и многие резолюции ООН, осуждающие наемничество.

Одна из них, принятая как раз в ходе событий в Анголе звучит так: «Использование колониальными и расистскими режимами наемников против национально-освободительных движений, борющихся за свою свободу и независимость от гнета колониализма и иностранного господства, является уголовно наказуемым деянием, и соответственно, наемники должны наказываться как уголовные преступники».

В этой формулировке, на мой взгляд, очень много идеологии. Но тогда иначе и быть не могло. Если пользоваться более нейтральным  определением, то «дикие гуси», «солдаты удачи», «псы войны», «ландскнехты» -  это граждане третьих стран, воюющие за одну из сторон с оружием в руках и получающие  за это деньги. Естественно, в представлении рядового обывателя люди без  «родины, чести и совести».

 Если это и верно, то лишь отчасти. Американцы, французы, бразильцы, воевавшие в Анголе в рядах ФНЛА, да и португальцы, бразильцы, южноафриканцы из наемнического батальона «Буффало» называли себя в то время «борцами с коммунистической экспансией». Конечно, многие воевали за деньги и только ради них. Но можно ли   априори отказать им всем поголовно  в определенных идеологических убеждениях?

Наша же  помощь в Африке в то период основывалась на идеологических постулатах «поддержки национально-освободительного движения» и поэтому считалась бескорыстной.  Но  советские военные советники и специалисты работали в этих странах далеко не бесплатно. И этого забывать нельзя. В Анголе, например, советник в период с 1975 по 1990 год зарабатывал более тысячи долларов, а специалист и переводчик от 600 до 800 долларов. Я, как старший переводчик ВВС и ПВО, ежемесячно расписывался в ведомости за 750 долларов. И официально считалось, что платила нам ангольская сторона.

Однажды в российском издании журнала «Солдат удачи» мне попалась статья, где автор пространно  рассуждал о вредности того, что «некоторые военные специалисты Советского Союза, побывавшие в длительной загранкомандировке называют себя наемниками». Давайте попробуем разобраться в этом вопросе.

Автор прав, только в том случае, если брать за основу эмоционально отрицательно окрашенное  слово  «наемник» в значении «mercenario». Оно («mercenario» -  в португальском, да и других романских языках, «mercenary» - в английском  означает «наемный», «платный»)  в свое время получило стилистически негативный, даже обличительный оттенок. Этот негатив перекочевал в русский язык. Поэтому в русском языке закрепился более нейтрально окрашенный термин (между прочим, отнюдь не русский) «контрактник». В большинстве же стран иностранных граждан, призванных оказать ту или иную военную помощь национальным вооруженным силам или повстанческим движениям, предпочитают называть, «военными специалистами», «советниками», «волонтерами», «добровольцами» и, в крайнем случае,  «контрактниками».

Однако, как ни крути, все они подпадают под категорию  иностранного военного наемного (платного) специалиста.  Посудите сами. Они иностранцы. Это – раз. Прибыли в зону боевых действий для чего? Для того, чтобы воевать: стрелять, закладывать мины, обслуживать или ремонтировать технику, обучать личный состав, переводить рекомендации и документы и т.д. – род деятельности в данном случае значения не имеет, специальностей на войне  много.  Это – два. Им всем в той или иной форме платят. И не стоит заблуждаться на этот счет. Даже т.н. бойцу-волонтеру нужно есть, пить, одеваться, обуваться, у него имеются родители, дети, жена или  любовница, которых необходимо содержать. Так, что речь может идти только о размерах вознаграждения. Это – три.

Можно сколь угодно долго рассуждать и о побудительных мотивах, оправдывающих  пребывание этих лиц  на территории стран, где ведутся боевые действия. Государственный или личный контракт, идеология, религия,  искреннее стремление помочь повстанцам, желание заработать деньги, получить острые ощущения, и т. п.  Суть от этого не меняется. В подавляющем своем большинстве они  иностранные военные наемные (платные) специалисты.

 Но такого специалиста для краткости называть и  «наемник» и «контрактник».Какая между ними разница?Еслипринимать во внимание только семантику слова, то назови мы наемника – контрактником, разницы принципиальной не будет.  Однако  нельзя не заметить, что отрицательная окраска слова  «наемник» имеет ярко выраженный политический подтекст и связана  противостоянием двух некогда непримиримых политических лагерей. Можно привести такой пример.

В 1974-1975 годах в Анголе перед провозглашением независимости  страны  под руководством бывших португальских офицеров полковника Сантуша и Каштру и капитана Бенту собралось около 40 белых ангольцев, не португальцев, заметьте, а людей, родившихся в Анголе и считавших ее своей единственной родиной. По большей части это были бывшие кадровые офицеры португальской колониальной армии, в задачу которых входило обучение черных солдат ФНЛА. Многие из этих людей искренне любили свою родину, хотели видеть ее процветающей и независимой. Себя они называли  «борцами за независимость». Противоположенная сторона без обиняков причисляла их к иностранным наемникам. Но ведь и пропагандистские средства УНИТА именовали советских офицеров и прапорщиков, а также кубинцев, помогавших МПЛА, не иначе как «иностранными наемниками».

Я  отнюдь не хочу придать позитивный смысл термину «наемник» (в значении «mercenario»). Однако нельзя не заметить, что есть некая несправедливость в том, что, когда речь идет о западных профессионалах военного дела, работающих по контрактам за рубежом, чаще употребляют именно его. Наших же «спецов», пошедших горячие точки Африки, Азии и Латинской Америки именуют «воин-интернационалист».

Поэтому «вредность» таких рассуждений  состоит как раз в другом. В нежелании посмотреть в корень проблемы. А он – в признании  профессионального статуса наших советников и специалистов. И если отбросить  ложную стыдливость, порассуждать, то  наши «воины-интернационалисты» вполне подпадают под статус «иностранного военного наемного специалиста». (Умышленно избегаю употребления экспрессивно окрашенного термина).

 Не хочу сравнивать  наших советников и специалистов, скажем с «дикими гусями» из одноименного кинофильма с Роджером Муром в главной роли. Кстати цель то у наемной команды из фильма была весьма благородная: спасти законного президента африканской страны, свергнутого его оппонентами. Или с тем же Питером Маккализом. Просто думаю, что пришло время назвать вещи своими именами. Согласитесь, что «воин-интернационалист» – термин, которым по сей день именуются тысячи советских и российских военспецов, проходивших службу в  Африке, Азии и Латинской Америке, мягко говоря, не соответствует их реальному статусу. Термин «ветеран локальных войн и вооруженных конфликтов» отражает скорее   факт пребывания в стране или регионе, но не определяет статуса.

В данном случае вопрос терминологии носит принципиальный характер. От него зависит оценка труда этих людей.  В советское время  государство, прикрываясь идеологизированными постулатами о «выполнении интернационального долга», «братской помощи народам, борющимся против империализма» беззастенчиво обирало своих граждан, направляемых в качестве советников и специалистов за рубеж. Их денежное содержание назначалось  произвольно, иностранная валюта на руки не выплачивалась, а переводилась в  чеки «Внешпосылторга», имевшие ограниченное хождение. Из оклада по должности и воинскому званию, положенному офицеру, прапорщику по закону, изымалась в пользу государства значительная его часть. Никакие  страховки на крайний случай не  предусматривались.

 Помнится  в начале 80-х при оформлении очередной «длительной зарубежной командировки» в «жаркую» в прямом и переносном смысле страну, один из моих друзей попробовал поинтересоваться у кадровика 10-го Главного управления ГШ условиями контракта. «Какой контракт? Ты, что старлей, наемник, что ли? Е-дешь вы-пол-нять ин-тер-на-циональный долг. А при этом тебе государство еще и деньги платит. Понял?», -  таков был ответ.

 Можно привести немало случаев, когда отсутствие полноценных личных контрактов приводило к невозможности  компенсационных выплат в случае смерти, ранения или пленения.  Тот же  Пестрецов за 15-месячное пребывание  в южноафриканском плену  не получил от советского государства ни копейки. Мой однокашник и коллега Сергей Антонов, прошедший Анголу и Мозамбик, будучи наблюдателем ООН в Руанде в 1994 году получил пулю в бронежилет и  едва не стал инвалидом. Никакой денежной компенсации ему выплачено не было.

   «Вольности» с оплатой наших военспецов за рубежом продолжаются и по сей день. Например,  российские офицеры- наблюдатели ООН в отсутствии личного контракта   по сравнению со своими коллегами из других стран  получает за ту же работу значительно меньше. Труд же  российского майора или капитана, который в обход Министерства обороны смог заключить персональный контракт с ООН, оплачивается на порядок выше, он имеет солидные (и реальные в отличие от «воина-интернационалиста») льготы, а по истечении контракта, его ждет немалая пенсия. Правда, для этого ему нужно многих «подмазать» и уволиться из армии. Поэтому мне кажется, что за  игрой формулировок скрывается нечто больше – нежелание признавать профессиональный статус наших военных советников и специалистов, работавших за рубежом. Все они являются  военными профессионалами. Именно так и предпочитает называть себя и своих товарищей небезызвестный Робер Динар. Он, кстати, тоже не любит слова «наемник».

Его тщательно избегали и американцы,  когда разворачивали   свою программу помощи  ФНЛА и УНИТА. Тогдашний представитель ЦРУ в Анголе Джон Стоквелл  свидетельствует, что его руководство категорически запретило в переписке и разговорах упоминать слово «наемник», и предписало употреблять вместо него термин «иностранный военный советник».

 

 Некоторые  особенности национальной советнической деятельности

 Сегодня мало кто представляет масштабы вовлечения наших военных советников в процесс  строительства ангольских национальных вооруженных сил в период с 1975 по 1991 год. Ни одна мало-мальски значимая операция ФАПЛА не проходила без  участия советских военных, ни одно сколь либо значительное решение, касающееся укрепления обороноспособности государства или усиления боеспособности вооруженных сил не принималось ангольской стороной без консультаций с советским советническим аппаратом. Советские советники работали практически во всех органах военного управления, начиная с центрального аппарата министерства обороны, штабов видов вооруженных сил, командований военных округов и фронтов до пехотных бригад, батальонов,  эскадрилий и даже отдельных подразделений.

Среди них были и штабные работники с опытом командования крупными соединениями, и даже родами войск в СССР, и командиры частей, прошедшие  Афганистан, и  специалисты-практики по боевому применению войск и отдельных типов и видов вооружения и боевой техники. Так, второй по счету главный военный советник в Анголе опытнейший генерал И. Пономаренко до прибытия в Анголу командовал в Союзе гвардейской армией, развернутой по штатам военного времени. А генерал-полковник К. Курочкин получил назначение в Африку  с должности заместителя командующего элитными воздушно-десантными войсками ВС СССР. Имел опыт Великой Отечественной войны и боевых действий в Афганистане. Кандидатов в Анголу старались подбирать из самых опытных и испытанных офицеров. Только по официальным данным, в ходе выполнения задач по строительству вооруженных сил и обучению личного состава ФАПЛА в  1975 – 1991 годах в Анголе побывало 107 генералов и адмиралов, 7 211 офицеров. Все они были не только опытны, но и многократно проверены. Достаточно сказать, что за годы нашего сотрудничества с Анголой не было зафиксировано ни одного «невозвращенца». Несмотря на то, что в Луанде открыто работали посольства и представительства многих западных стран, а многие иностранные «фирмачи» имели возможность активно контактировать с нашими военнослужащими. Ни один из наших офицеров или прапорщиков, даже не сделал попытки сбежать или перебраться в какую-нибудь из сопредельных стран. Хотя такие предложения поступали к нашим неоднократно. Особым объектом для западных спецслужб были советские граждане, попавшие в плен к унитовцам и юаровцам. Прапорщика Пестрецова,  в южноафриканской тюрьме активно «обрабатывали», например, в течение нескольких месяцев.

ФАПЛА строились по образу и подобию Советской армии и Военно-морского флота. Организация и вооружение  основной боевой единицы сухопутных сил – моторизованной пехотной бригады соответствовала в основном организации советского мотострелкового полка, батальоны и дивизионы с некоторыми незначительными вариациями повторяли оргштатную структуру советских частей. Соответственно адекватными были методы и способы обучения и воспитания личного состава, внедряемые нашими советниками в ангольскую действительность.

Советским  советникам, специалистам и переводчикам, работавшим в большинстве из  пехотных частей ФАПЛА,  зенитно-ракетных бригадах в Лубангу, Намиб, Мулонду, радиотехнических подразделениях южных фронтов  пришлось принять на себя основную тяжесть участия в боевых действиях. Наши асессоры, так называли в Анголе советских советников, учили ангольцев планированию боя в наступлении и обороне, грамотной организации сопровождения колонн с грузами, установке и снятию минных полей, ведению разведки и даже… военному делопроизводству. Неоценимую помощь ангольцам оказывали наши специалисты в ремонте и обслуживании советской военной техники. Многие советники зачастую становились как бы вторым, «резервным номером расчета» при ангольских командирах и начальниках, их своеобразной «тенью». А, случалось, в самые ответственные моменты брали функции подсоветных на себя. Им нередко доводилось, защищая свою жизнь и жизнь товарищей своих товарищей, брать в руки автоматы и пулеметы, садится за штурвалы боевых машин пехоты и танков, пульты управления огнем ракетных и зенитных установок. Многим приходилось по долгу жить в палатках и землянках, постоянно испытывая серьезные бытовые неудобства и лишения: отсутствие воды, электричества, полноценного питания и медицинского обеспечения.

 Как правило, в ангольской бригаде работало от 2-3 до  8-12 человек, включая переводчиков. При учебных центах СВАПО и АНК, расположенных на территории Анголы функционировали отдельные группы советских советников. Они «трудились» в обстановке полной закрытости и об их работе знали  немногие даже из числа советских специалистов. Однако после принятия в середине 80-х годов решения о привлечении двух бригад СВАПО и нескольких батальонов АНК к  боевым операциям против УНИТА, советские специалисты также приняли в них участие.   При управлениях большинства из 10 военных округов также функционировали небольшие группы советников. В дальнейшем, когда были сформированы управления военных фронтов, в них также были назначены военные советники и специалисты. Причем, советников, проработавших в «боевых» частях  6 –10 месяцев перебрасывали в более спокойные места, и наоборот.

 Вот, например, как вспоминает о  таком «вахтовом» методе советский советник  Вадим Сагачко. «С августа 1988 г. по май 1989 г. работал советником командира 10-ой пехотной бригады ФАПЛА. В нашу группу вошли советник начальника артиллерии подполковник Яцун, специалист по ПВО Поливанов и переводчик А. Поборцев. До этого советников в бригаде не было. Ее перебросили из Кабинды для усиления группировки войск в район Куиту-Куанавале. Основными нашими задачами были охрана шоссе на участке Менонге – Куиту-Куанавале (ангольского «Саланга», или «дорого смерти», как ее называли в Анголе – авт.) и проведение частных операций против УНИТА. Затем я был назначен специалистом по боевому применению пехотных и танковых подразделений при штабе Южного фронта. Но в штабе сидели мало, из нас периодически комплектовали оперативные группы и направляли  в те районы, где войска готовились к операциям. За год я побывал и на Восточном фронте в провинции Мошику, и на Южном фронте в Куиту-Куанавале, при подготовке и проведении операции «Зебра». Затем в «горячих точках» провинции Кунене – Ондживе, Кааме и Йонгу; приходилось выполнять боевые задачи и в провинции Уила, в Шибембе. А перед окончанием командировки меня перебросили готовить военные кадры в относительно спокойной провинции Уиже, когда оттуда уходили кубинские интернационалисты».

Советские военные миссии были разбросаны всей Анголе. Они представляли собой, как правило, один или несколько 1-2-х  этажных коттеджа, расположенных обычно в наиболее безопасных местах города, с хорошо простреливаемыми подходами, окруженные несколькими рядами колючей проволоки или металлической сеткой. Миссии имели автономное энерго- и водоснабжение, оборудованную русскую баню. Причем обустраивали миссии обычно собственными силами, не особо полагаясь на ангольцев. На территории в боевой готовности стояло 1-2 БТРа или БРДМ, в зависимости от ее численного состава, располагались служебные и личные помещения. Миссии оборудовались радиостанций для связи с Луандой, киноустановкой, столовой, бомбоубежищем (обычно в красной сыпучей ангольской земле для этих целей вырывалась глубокая яма – «щель». Охрану советских «военных поселений» несли солдаты ФАПЛА или кубинцы. В самых опасных районах подступы к советским военным миссиям охраняли танки и БТРы правительственной армии. В некоторых воюющих округах жены наших советников даже не имели возможности выйти за ворота  миссий, знали только одну дорогу: из аэропорта и обратно.

В Луанде и некоторых других городах, где  условия были более безопасными, советники и специалисты жили по всему городу. В столице насчитывалось 17 мест «компактного проживания» советских военнослужащих. Наиболее крупные из них носили даже  своеобразные   «кодовые названия». Например, на центральной площади города «Кинашише» располагалось здание «Кука» (по огромной, когда-то по ночам святящейся надписи «Cuca» на крыше, рекламирующей один из сортов популярного луандского пива). Другое крупное поселение наших «совзагранспециалистов» - «Арарат» располагалось недалеко от военно-политического училища имени команданте Жика. По одной версии свое название дом получил по первым его жильцам – армянским летчикам личного самолета Як-40 министра обороны Педале. По другой – из-за своей повышенной этажности. А поскольку лифт никогда не работал, то восхождение на верхние этажи требовало поистине альпинистской подготовки. В этом же здании располагался культурный центр нашего торгпредства, кинотеатр, выставочный зал. Только что прибывшие из СССР советники и специалисты, или те, кто не успел или не смог по каким-то причинам вызвать жен, размещались на территории  советской военной миссии в Луанде рядом с министерством обороны и в специальных общежитиях.

За пять лет пребывания в Анголе мне довелось видеть в работе десятки военных советников и специалистов, в том числе трех из семи главных военных советников в Анголе: В. Шахновича, Г. Петровского, К. Курочкина, многих их заместителей: генералов Инюцина, Кирсанова, Черных и других. Наиболее плотно пришлось работать с советническим аппаратом  командования  ВВС и ПВО: полковниками Шрубом, Кислицином, Борисовом, Савельевым, Кожевниковым, Турчинским, Баськовым, Фалеевым, Николаевским.  Доводилось видеть в работе и многих  «провинциальных»  советников.

В своем подавляющем большинстве это были настоящие военные профессионалы, много сделавшие для создания вооруженных сил Анголы. В том, что ФАПЛА, начиная с середины 80-х годов XX века, стала практически на равных «вести разговор» с самой боеспособной армией африканского континента – армией ЮАР огромная заслуга десятков тысяч советских офицеров и генералов, в разное время работавших в Анголе. 

Кто-то может задать вопрос: почему одних наших военнослужащих, работавших в национальных армиях стран третьего мира, именуют «советник», а другого «специалист»? Какая разница? Не все ли равно? В принципе, в понимании обывателя, любой военный советник – это специалист. Но не любой военный специалист был советником. Почему?  Статус был разный. В этом коренное различие. Советские военные специалисты работали в армиях десятках стран. Их были десятки тысячи. А вот советников было всего несколько тысяч.

Советский военный советник считался как бы полноправным представителем министерства обороны СССР,  государства, КПСС. На него возлагалась не только чисто военная миссия по оказании помощи в создании и организации деятельности  военных структур в этих странах, но и широкие идеологические задачи. По замыслам тогдашнего партийно-политического руководства СССР он был призван «вразумить» только что слезших с пальмы (верблюда, горы) аборигенов,  на практике продемонстрировать все достоинства не только строительства вооруженных сил по советскому образцу, но самого социалистического пути развития. Специалист же в понимании местного военного командования был наемным работником, призванным обучать личный состав, и в случае необходимости самим обслуживать технику, проводить ремонтные и регламентные работы.

Количество необходимых специалистов и их категории, как правило, определялись местным командованием исходя из поставляемой в страну советской боевой техники. Список же  советников утверждался и предлагался советской стороной. Но он мог быть полностью или частично  отвергнут  национальным командованием. Так бывало в разное время в Перу, Египте, Ливии, Йемене и других странах, которые не желали иметь в своих рядах «идеологических диверсантов», проводников политики «КПСС и советского правительства». Многие из генералов национальных армий считали «хабиров», «асессоров», «консельейрос» ни за что ни отвечавшими нахлебниками, которые  только «выдают рекомендации». А дальше хоть трава ни расти.  А им нужны были  технари,  пахари-помощники, которые в случае чего смогут заменить вышедшего из стоя авиатехника или сапера, сесть за пульт управления ракетной установки или за штурвал боевого истребителя.

 Тогда советская сторона пошла на хитрость. Мол, без консультантов на высоком уровне, вам все равно не обойтись. Оружие то наше, значит, и тактика и организация должны ему соответствовать. Давайте направим вам советников, и сами будем оплачивать. Они не помешают, только помогут. Многие станы соглашались с таким предложением. А почему бы и не  принять даже такую помощь, если на халяву? Однако руководство многих «умеренных» стан, особенно арабских, старалось максимально ограничить  влияние советских советников на личный состав. Никаких политинформаций,  идеологических оценок и «промывания мозгов» среди солдат и офицеров национальной армии не допускалось. Вместе с тем, усилиями наших советников даже в армиях некоторых ортодоксальных исламских государств были созданы некие подобия политорганов Советской Армии. Они назывались органами  моральной (политической) ориентации. Такие институты при помощи наших советников долгое время функционировали в вооруженных силах Сирии, Ливии, Южного и Северного Йемена.

В Анголе и других странах, в то время безоговорочно принявших советский путь строительства вооруженных сил: Афганистане, Вьетнаме, Мозамбике, Эфиопии, Гвинее-Бисау и некоторых других местные власти никаких политических и идеологических ограничений на деятельность советников не налагали. Однако  для того чтобы обеспечить независимость советника от местного командования, все же действовало правило: они содержались за счет бюджета Минобороны. А труд специалистов  оплачивал наниматель, т. е. местная сторона. Основные должности советников, как правило, были выведены из допсоглашений по базовому контракту и оплачивались из кармана советского налогоплательщика. (Могли быть и варианты в зависимости от страны и ее финансовых возможностей. Например, в Анголе практически все советники и специалисты, по сути, содержались за счет СССР, который выделял стране долгосрочные кредиты. В конце 90-х годов XX века многомиллиардный долг Анголы по этим кредитам был практически списан). Советники имели более солидную оплату труда (на 20-30%), чем у специалистов, значительно выше были и их должностные категории: от полковника вплоть до генерала армии.

В эпоху расцвета военной помощи СССР странам третьего мира (с конца 60-х до середины 80-х годов XX века) считалось, что для укрепления нашего влияния в армиях дружественных стран третьего мира, следует направлять как можно больше советников. Соответственно росли и расходы. Однако по мере того, как Советский Союз начал сталкиваться со все возрастающими экономическими трудностями, советники все чаще стали подменяться специалистами. Делалось это, по крайней мере, в Анголе, достаточно неуклюже. Например, на место советника командующего ВВС Анголы полковника Шруба приехал, уже в качестве специалиста полковник Лакуста. Он был молод и амбициозен. Но опыта было маловато для такой должности. Хотя с его приездом она и стала  именоваться  «специалист при командующем ВВС и ПВО по ВВС». Но  его должностное прохождение в Союзе никак не соответствовало его фактическому  статусу «консультанта при командующем видом вооруженных сил». В дальнейшем он практически самоустранился  и  превратился в обыкновенного советника командира эскадрильи, предпочитая по привычке общаться с рядовыми летчиками. С трудом представляю, как бы он осилил  такую  миссию, как организация спасения нашего экипажа, сбитого  в Менонге в 1980 году. В дальнейшем эта тенденция стала необратимой. А с 1991 года даже главный военный советник в Анголе стал содержаться целиком за счет местной стороны, превратившись в некого «специалиста-консультанта при министре обороны» без каких бы особых прав и претензий на влияние. 

Самой существенной проблемой в организации советнической деятельности в Анголе стала  «профпригодность». Учитывая масштабы привлечения советских специалистов в этой стане, конечно, было трудно рассчитывать на индивидуальный подход при выборе кандидатов на должности советников и специалистов. Нельзя забывать также, что огромную массу квалифицированных офицеров «забирал» Афганистан. Однако даже не в квалификации дело. Подавляющее большинство наших советников и специалистов, находившихся в разное время в Анголе, были компетентны в военной области. Проблема заключалась  в другом. В    полном отсутствии у большинства прибывающих даже элементарных представлений о местных реалиях: особенностях быта, поведения, психологии ангольцев, национальном составе армии, обычаях и традициях народов Анголы. А без этих знаний усилия многих советников пропадали, по сути даром, а иногда приводили к неприятным последствиям, что  наносило ущерб нашему престижу за рубежом.

Не умеешь, научим, не хочешь – заставим

 Как-то вновь назначенный советник командующего ВВС и ПВО полковник Петр Петрович Ксенофонтов решил навестить начальника штаба ВВС и ПВО Алберту Нету. Недавно назначенный командующим  член политбюро ЦК МПЛА - Партии труда полковник Ндалу был обременен массой других обязанностей, и фактически его функции исполнял начальник штаба. По этой причине   Ксенофонтов оказался как бы без  подсоветного. Но рвался в бой и решил перенести тяжесть «выдачи советнических рекомендаций» на начальника штаба. По этому поводу, кстати, чуть не произошел скандал: два советских советника: Ксенофонтов и Савельев никак не могли поделить одного ангольца.  Но нередко случалось и так, что наш советник оставался без протеже. Например, прибывший в 1982 году из Союза советник главного штурмана ВВС  неожиданно обнаружил, что его подсоветного не существует в природе! Ну не было у ангольцев в то время  подготовленного руководителя штурманской службы в ВВС. Но существовал план строительства ВВС и соответствующая ему штатная структура. А он предписывал иметь на этой должности советника. Вот он и приехал. Впрочем, несостоявшемуся советнику тут же нашли работу. С подачи нашего замполита полковника Станислава Турчинского он стал… секретарем партийной организации соввоенколлектива при ВВС и ПВО Анголы.

По дороге в штаб ВВС и ПВО, который располагался на одной из самых красивых улиц Луанды – авениде, носившей имя национального героя Анголы команданте Володи, новый мой ангольский шеф, «камарада Педру», как его окрестили ангольцы, вдруг решил похвастаться своими знаниями местных реалий. «Когда начнем говорить, сначала поинтересуйся здоровьем  родственников товарища Нету. Спроси, как себя чувствует товарищ Мария Эужения».  Пытаюсь сообразить: жену начальника штаба зовут совсем по-другому, сестер, по-моему, у него нет. Кто эта Мария Эужения? Может быть, за два месяца моего отсутствия в стране анголец женился на другой? Я только приехал из отпуска, в котором задержался по случаю дурацкой травмы ноги, полученной на раскорчевке дерева: помогал родителям обустраивать только что купленный  садовый участок под Волоколамском. Пока я размышлял, как бы поделикатней разузнать у советника хоть что-нибудь про эту таинственную персону, он сам открыл секрет. «А все-таки ВВС и ПВО Анголы повезло, что его штаб возглавляет племянник первого президента страны. Думаю, многие вопросы будет легче решать, как думаешь, старший лейтенант?» - обращается ко мне «камарада Педру».

Все становится ясно. Новый шеф перед отправкой в «десятке» прослушал лекцию какого то горе-специалиста по  истории страны. Лектор и ляпнул, что, мол, в Анголе все вышестоящие должности в армии занимают родственники руководителей партии и государства. И все они - «Нету». Эдакое кумовство, возведенное в ранг кадровой политики. Сопоставив фамилию первого президента с фамилией начштаба, советник и сделал далеко идущий вывод. Даже узнал, что вдову первого президента Анголы Агоштинью Нету, умершего в 1979 году, зовут Мария Эужения Нету…

   Пришлось деликатно объяснять, что фамилия Нету – одна из самых распространенных в Анголе. Приставка «нету» по-португальски  переводится как «внук», а  иногда трактуется и в более широком смысле: как свояк,  родственник. И ассимилированные колонизаторами  африканцы, перейдя на португальские имена, старались таким образом сохранить свою самобытность. Поэтому и стали именовать себя: такой-то внук такого-то. Но имя получалось очень громоздким, и со временем после приставки перестали употреблять имена родственников. А она сама утратила  прямое значение и превратилась в элемент фамилии. Поэтому  к прямым родственным связям слово «нету» никакого отношения не имело. А так бы пол-Луанды были бы родственниками.

Камарада Педру был страшно обескуражен моим объяснением: «Надо же, при первом же визите к подсоветному чуть не вляпался». Но полковник все-таки «вляпался» и, не менее капитально,  сбив через две недели насмерть на своей «Волге» ангольца. И был по решению посла «в 24 часа» отправлен в Союз. В этой аварии он был, по большому счету не  виноват: анголец выскочил на перекресток внезапно, в месте, где не имелось пешеходного перехода. А Ксенофонтов, человек в возрасте, с ослабленной реакцией, и, к тому же, практически не обладал опытом вождения легкового автомобиля. А тут положенная по штату «Волга» при отсутствии персонального шофера (он полагался только главному военному советнику), и вдобавок, незнакомый город. Кстати, возраст некоторых наших советников не только отрицательно сказывался на их здоровье (когда человеку под пятьдесят, жаркий и влажный тропический климат переноситься очень тяжело), но и в ряде случаев, препятствовал психологической совместимости с ангольцами. Подавляющее большинство подсоветных были молоды, темпераментны, жизнь «била в них ключом», и наши «старички», как они их называли «вельётеш», не всегда вписывались в схему отношений.

Кстати, как потом выяснилось, отправили Ксенофонтова в Союз зря. Перестраховались. Но такие были в наших посольствах правила: быстренько выслать человека из страны, спасти его от тюрьмы и законного наказания. К тому же Африка, есть Африка и не  всякий государственный закон имеет  здесь силу. Там правят обычаи, традиции, подчас жестокие и кровавые. За убийство соплеменника (автомобильный наезд - то же убийство), можно было получить по полной программе. И в Луанде, и  других городах были случаи кровавых расправ над иностранцами в подобных ситуациях. Так, в 1982 году в районе столичных трущеб - «мусекеш», разъяренной толпой был буквально разорван на куски болгарский гражданин, задавивший в нетрезвом виде  африканскую девочку. Ему не смогли помочь даже кубинцы, чей военный автомобиль проезжал в это время мимо...

Однако в случае с советским военным советником Петром Ксенофонтовым, как раз ангольские обычаи и сыграли прямо противоположенную роль. Пострадавшего ангольца нашими усилиями доставили в кубинский военный госпиталь. Но там ему помочь не смогли, удар был слишком силен. Вскоре в госпиталь приехала группа родственников погибшего. Мы приготовились к самому худшему, и потихоньку с помощью кубинских врачей вывели Ксенофонтова через запасной выход и отправили домой.

 Вскоре от группы родственников, некоторые из которых были одеты в национальные одежды, отделился человек. Это был, как оказалось, дядя покойного. Выслушав наши соболезнования и  заверения, что  «камарада советику» не виноват в происшедшем, он  спокойно, без истерики  задавал нам  всего два вопроса. Как высоко положение  человека, убившего его племянника  (он так и сказал «убившего», а не «совершившего наезд, аварию и т.п.), и где конкретно это произошло: на прямой дороге или перекрестке? Получив ответ, что советский советник - «большой шеф», а дело случилось на разъезде перед национальным аэропортом, он с удовлетворением кивнул и вернулся к родственникам.

По оживленной реакции ангольцев и даже почти доброжелательным взглядам в нашу сторону, мы поняли, что сведения, сообщенные семье, ее полностью удовлетворили. Через несколько минут обсуждения «дядя» вновь подошел к нам и бросил несколько слово, среди которых явственно различался термин: кименга.

 Так у племен баконгу называется натуральный вид штрафа, который уплачивается провинившимся в пользу родственников пострадавшей семьи при ранении соплеменника и какого либо другого ущерба. В случае убийства полагалась смерть, но семья сделала «скидку», во-первых, на знатное, по их убеждению, происхождение и положение виновного, а во-вторых, место пересечения нескольких дорог у баконгу считается священным. Они и вождей своих всегда хоронили только у перекрестков. Поэтому семья и решила ограничиться штрафом. Словом пришлось нам быстренько скинуться и собрать, кто что мог. В общий котел «полетели» несколько бутылок водки, пара брюк и рубашек, поношенные фапловские ботинки с берцами, нехитрая кухонная утварь. Словом, кто, что мог. Одна из советнических жен выделила  в уплату «кименга» отрез ткани,  который привел в восторг женскую половину семьи погибшего. Таким образом, конфликт «на семейном уровне» был исчерпан, а полиция, в то время крайне лояльно относившаяся к «советским интернационалистам», ввиду отсутствия иска со стороны родственников прекратила дело. Но Ксенофонтов был к тому времени уже в Союзе.

Помимо слабого знания обычаев и традиций народов, населяющих Анголу, большой бедой многих наших и специалистов, и советников стало, если так можно выразиться, слишком уж прямое перенесение своих знаний и опыта на ангольскую действительность. Многие советские командиры рот, батальонов, полков, ставшие в одночасье советниками и специалистами действовали по старому советскому армейскому принципу: «Не умеешь, научим, не хочешь – заставим». Кто-то пытался вместо  «тени» превратится в  реального персонажа, попросту подменяя собой ангольских офицеров. Другие норовили решить стоявшие проблемы «горлом», частенько матерясь при этом на полную катушку. Нельзя сказать, чтобы для ангольцев такие обращения были в диковинку: в португальском языке имеется немало экспрессивно окрашенных слов. Но до знаменитого русского, набившего оскомину русского мата, им далеко.

С этой проблемой сталкивались очень многие. В 1981 году советник командира радиотехнического батальона  на базе ВВС в Луанде майор Трушкин, отличавшийся страшным рвением по службе,  поставил перед собой цель сделать «из вверенной ему ангольской части показательный батальон, не хуже, чем тот, который был у него в Союзе». Он настолько вошел в роль, что, кажется, уже не отличал где ангольский личный состав, а где советский. По утрам устраивал «разборки», частенько матерясь перед строем. Как-то вместе с заместителем майора капитаном Микнявичусом я стал свидетелем одной неприятной сцены. Советник стал распекать командира ангольской радиотехнической роты. «Ты,  чтоб твою мать, - кричал он на молоденького лейтенанта, опоздавшего на утреннее построение личного состава, - где шляешься, почему твои подчиненные разболтаны и расхлябаны? Твоя родина в опасности, а ты на службу опаздываешь?!». Говорил он это по-русски, явно с удовольствием перемежая речь недавно выученными португальскими выражениями. У худенького лейтенанта после такого выступления вдруг задрожали губы, и он, едва сдерживая слезы, прошептал: «Не надо, не смейте трогать мою мать, она недавно умерла». Не владевший русским, но понимающий отдельные слова, анголец воспринял выражение «чтоб твою мать» буквально. Как оскорбление в адрес умершего предка. И в истерике убежал.

 То, что у ангольского лейтенанта умерла мать, я не знал, но не мог не заметить на руке у ангольского офицера черной траурной повязки. Ангольцы траур по своим близким родственникам носили долго и аккуратно. Советник, будь он внимательнее и, самое главное, полюбознательнее мог бы обратить на это внимание. А так, отношения с командиром роты у майора были испорчены надолго. «Недоразумения» с употреблением и к месту, и не к месту традиционных русских экспрессивных выражений стоили десяткам наших советников испорченных отношений с ангольцами.

Нельзя сказать, чтобы, «особенностями национальной советнической деятельности» не было   озабочено  руководство «десятки» - 10 Главного управления Генерального штаба, основного органа по руководству нашими «соввоензагранколлективами». С начала 80-х годов  старались объединить  группы отъезжающих по «страноведческим» направлениям, и устраивали занятия, на которых будущих советников и специалистов знакомили с особенностями их деятельности, нравами и обычаями «стран пребывания». Но, что можно успеть за неделю? Офицер, командируемый за рубеж, едва успевал за этот срок оформить все документы, выкупить билеты, получить на складе и подогнать под себя гражданскую одежду (она выдавалась вместо форменного офицерского обмундирования и, как правило, и не отличалась большим разнообразием. Поэтому, вновь прибывающие в Анголу офицеры, выглядели, как довоенные североамериканские гангстеры или агенты царской  охранки: все в одинаковых костюмчиках, плащах и шляпах от Минобороны). Где там до лекций о каких-то нравах и обычаях?

К подготовке высшего состава наших военных миссий за рубежом подходили более тщательно. В учебном центре «Курсы «Выстрел» под Москвой периодически проводились сборы главных военных советников и их заместителей. В середине 80-х годов, при генерал-полковнике К. Я. Курочкине этой проблемой серьезно занялись и в Луанде. Прибывшие советники и специалисты прослушивали трехдневный курс «национальных особенностей». Для занятий привлекались наиболее подготовленные и опытные советники и переводчики. Приходилось и мне несколько раз читать курс лекций о быте и нравах народов Анголы. Все это   было очень полезно, но, к сожалению, не решало вопроса кардинально. Поэтому многие наши офицеры и генералы ухватывали суть советнической деятельности, начинали понимать психологию ангольцев лишь поднабравшись опыта, спустя год, а то и два после приезда в страну.

  Многие наши советники высшего и среднего звена никак не могли, например,  понять сущности ангольских военно-партийных псевдонимов. Большинство партизанивших или работавших в период колониального господства португальцев подполье членов МПЛА, имели боевые клички, которыми искренне гордились.  Например, первый министр обороны Анголы Энрике Телеш Каррейра  звался «Ику». Сменивший его Педру Мария Тонья имел псевдоним «Педале». Начальник генерального штаба Антониу душ Сантуш Франса носил прозвище «Ндалу», а тогдашний командующий ВВС и ПВО Жоау да Консейсау был известен как «Гату». Имел соответствующую кличку и начальник Национального политуправления ФАПЛА Франсишку Магальяеш Пайва – «Нвунда», а также многие  должностные лица рангом пониже.

Эти клички, как правило,  на русский язык официально никогда переводились. Однако их происхождение  было достаточно любопытно и для человека  любознательного многое могло сказать об ангольском руководителе. Например, псевдоним «Педале»  происходил от португальского разговорного глагола «педалар» - крутить педали, быстро ездить на велосипеде. Как рассказывал мне старый партизан МПЛА по кличке «Мона» («обезьяна»), прозванный так за фантастическую ловкость и умение бесшумно пробираться через джунгли, будущий министр обороны получил ее за свой энтузиазм, энергичность и способность к многочасовым африканским танцам.  Кличка «Гату», в переводе с португальского «кот», была дана будущему командующему ВВС и ПВО его боевыми соратниками за  необычную живучесть и способность удачно уходить от португальских патрулей. В 1977 году во время попытки государственного переворота в Луанде «Гату» блестяще подтвердил ее: будучи захваченным заговорщиками, со связанными руками, раненый, он сумел выбраться из подожженного автомобиля и спастись. Некоторые клички ангольских руководителей были прямо связаны с советской действительностью. Национальный герой Анголы команданте «Володя» взял такой псевдоним в честь вождя мирового пролетариата Владимира Ленина, а знаменитый политработник ФАПЛА Дину «Матросс», по слухам преклонялся перед подвигами революционера-большевика матроса Железнякова.

Псевдонимы могли отражать и национальные особенности, физические достоинства или недостатки бывших  партизан. Клички давались не только на португальском языке, но и на местных наречиях. Например, начальник отдела пропаганды Национального политуправления ФАПЛА носил кличку «Лелу Кизуа», что в переводе с кимбунду означало «Солнечный день»: широколицый, с блестящим лицом, удивительно дружелюбный негр действительно как бы излучал солнечное тепло на окружающих. А начальник кабинета министерства обороны по внешнеэкономическим связям товарищ «Дибала» был лыс, словно бильярдный шар. Слово «дибала» на языке кимбунду и означало «лысый».

Так вот, многие советники никак не могли привыкнуть, что их подсоветные пользуются кличками, иногда и не совсем благозвучными. Поэтому, многие предпочитали обращаться к ним, используя  длинное, в несколько слов и зачастую не совсем  понятное окружающим, официальное португальское имя. Многих ангольцев это удивляло и даже раздражало.

На своеобразие цепочки отношений «советник – подсоветный» часто накладывал свой отпечаток и характер ангольцев: многие из них были откровенно ленивы и безынициативны. Однако при этом обладали природной смёткой и просто-таки      первобытной       хитростью. Такие ангольские командиры нередко буквально «ездили верхом» на своих советниках. Справедливости ради нужно сказать, что таких ленивых и не желавших учиться ангольских офицеров было немного. Но, если советник  требовал от них слишком многого, или просто не нравился, те принимали свои меры. Дело в том, что ангольцы очень быстро «просекли», что «советскому товарищу» (генералу, полковнику подполковнику, майору и т.д.)  повезло:  вместо морозной Сибири или заснеженного Забайкалья он оказался в их жаркой стране и при этом неплохо зарабатывает. А поэтому сделает все возможное, чтобы продлить срок своего пребывания или, по крайней мере, его не сократить. Для  укрощения чрезмерно ретивого советника  в ход шел даже шантаж: «мол, «камарада асессор», сообщу, что пьешь водку в рабочее время, после обеда на службу не выходишь, продукты получаешь со военной части склада, а кванзы за них не платишь  и т. д.». Если шантаж не помогал,  в дело шли прямые доносы.

Таких специалистов, «не сумевших найти общий язык с подсоветной стороной» руководство советской военной миссией прорабатывало по служебной и партийной линии. Зачастую,  не разобравшись в сути конфликта, их переводили в другой округ, а иногда и досрочно откомандировывали в Союз. Многие  боялись этого. Поэтому были и такие, кто  шел на поводу у своих визави, откровенно лебезил и даже угодничал перед ангольцами. Другие, отчаявшись, найти общий язык, попросту самоустранялись от работы. Но большинство, несмотря на препоны, честно продолжали выполнять свой долг.

Так, например, советник начальника связи ВВО и ПВО,  майора Багорру, занимавший эту должность в начале 80-х годов  в Луанде  был  эдак на четверть века младше своего советника. Майор, не имевший соответствующей подготовки,  получил свою должность за то, что когда-то в период национально-освободительной борьбы с португальцами исполнял обязанности личного радиста лидера МПЛА Агоштинью Нету. Учиться он не хотел, а своего советника, пятидесятилетнего полковника, прошедшего Великую Отечественную заставлял делать за себя всю черновую работу: составлять   планы и докладные, анализировать работу радиосвязи,  выезжать вместо себя в командировки в районы боевых действий. При этом вел себя чрезвычайно высокомерно, по-барски. Заставлял уже немолодого человека подолгу ждать в своей приемной, опаздывал, а то и вовсе не являлся  на встречи.

Прекрасно понимая, что без квалифицированной помощи советника ему не обойтись, он все время держал его «на крючке».  Свой шантаж он осуществлял предельно просто. На  совещаниях периодически жаловался командующему ВВС и ПВО команданте Гату, не слишком лояльно относившемуся к советским военным специалистам, что советник «не всегда дает ему правильные рекомендации по организации связи». Добросовестного полковника чуть инсульт не хватил, кода он первый раз услышал из уст своего буквально заваленного рекомендациями подсоветного подобные обвинения. Потом привык. Ссориться с бывшим личным радистом президента никто не хотел, и нам, переводчикам, приходилось прилично «вспахивать», делая объемные письменные переводы для этого бездельника. А  советник, которому оставалось всего полгода  командировки, а впереди маячила заслуженная пенсия, стиснув зубы и втихаря матерясь,  только философствовал о странностях местных нравов.

Мне часто приходило в голову вопрос: а как бы поступили в подобной ситуации наши оппоненты с той стороны. Те, кто работал на УНИТА и ФНЛА, на ЮАР, те, кого мы называли наемниками? Как поступил бы тот же Питер Маккализ и Роберт Маккензи? Наверное, плюнули бы на все и отправились зарабатывать деньги в другую страну.

«Переводчик специального назначения»

 Рассматривая «мифы ангольской войны» не могу не остановиться одном, ставшем в последнее время буквально массовым явлении. Чем дальше отдаляются события той войны, тем больше появляется на российском горизонте  «героев Анголы», которые, по  их рассказам, чуть ли не в одиночку уничтожали целые легионы унитовцев и юаровцев. Сегодня многим не дает покоя слава «ангольских Рембо».

И, что интересно все они, как на подбор, «спецназовцы». Поэтому создается впечатление, что на стороне МПЛА (ФАПЛА) в массовом количестве сражались подразделения советского спецназа ГРУ, КГБ, ВДВ, морской пехоты и.т.п. Этот феномен объясняется просто: та война и сегодня остается во многом неизвестной. Вокруг  пребывания советских военнослужащих в Анголе создается ореол таинственности и загадочности. Поэтому можно, сыграв на незнании людей того, что происходило на самом деле,  пофантазировать и попросту приврать. Тем более, что и бойцов специальных подразделений, да и морских пехотинцев через Анголу действительно прошло немало.

Как-то, на одной из международных выставок в Москве, к стенду журнала «Солдат удачи» подошел  посетитель. Увидев обложку  журнала со специфической ангольской тематикой, он тут же представился: «Бывший старшина подразделения разведки морской пехоты Николай. Воевал в Анголе в 1975-м. Как мы там крошили черных!» И, как бы, в доказательство, отвернув рукав рубахи, продемонстрировал татуировку: из чрева грозного БДК на  берег с явно африканским пейзажем вкатывается советский БТР… Однако после двух-трех моих  вопросов Николай начал явно нервничать, путаться,  откровенно «плавать» в ангольских реалиях и вскоре быстренько ретировался…

Тема войны в Анголе и участия  в ней наших ребят становиться все более модной в литературе, кинематографе.  В  российском фильме «Мужская работа» главные герои, элита спецназа ГРУ, по причине временной ненадобности взявшие «тайм аут» у себя на службе,  несколько лет воюют «в качестве офицеров удачи» в некой африканской стране, имеющей  признаки сходства с Анголой. Или взять фильм «Мусорщик», с мужественным актером Гуськовым в главной роли.В одном из эпизодов заезжая столичная журналистка со знанием дела спрашивает бывшего спецназовца, а ныне отошедшего от дел киллера, о происхождении замысловатой татуировки на руке: «Афганистан?». В ответ герой Гуськова  «скромно» признается: «Нет, Ангола!». И зритель понимает: да что там Афган, Афган – это так, для детей. Вот Ангола – это да!  Именно там и воевал наш спецназ, там наши хорошие белые парни  крошили в непроходимых джунглях Африки плохих негров.

Не отстает от отечественного, и западный кинематограф. Чего стоит только американский фильм «Чистильщик» с Дольфом Лундгреном в главной роли. Главный герой фильма, сапер-асс, выполняет свой контракт в ангольских джунглях, попутно круша черепа  белых наемников, среди которых в основном «русские и украинские спецназовцы».

В формирование мифов о массовом участии в событиях в Анголе советских бойцов спецподразделений вносят свой вклад некоторые российские средства массовой информации. Так, в газете со звучным названием «Спецназ России» мне как-то попалось на глаза интервью некого Джавохира Кабилова (скорее всего, это псевдоним) с  «бывшим лейтенантом войск специального назначения ГРУ МО СССР» по имени Владимир.

Автор материала, не моргнув глазом, сделал из обыкновенного переводчика, да еще,  и  не кадрового военного, а  парня, призванного в армию после гражданского иняза,  матерого спецназовца.  Вот, что  пишет журналист о своем герое: «Прекрасное владение английским и испанским, плюс отменная спортивная подготовка (он мастер спорта по дзю-до и плаванию, в его активе прыжки с парашютом, знание приемов рукопашного боя), скорее всего и стали причиной того, что ему предложили попробовать себя в качестве переводчика в составе советской военной миссии в Перу».

 Вот так то. Оказывается, обыкновенных переводчиков в армию не брали. Только альпинистов, парашютистов, да мастеров кунг-фу! Но в Латинскую Америку Володя не попал, его ждала более значительная миссия: лейтенант был срочно  направлен на спецстажировку «в жаркую южную республику» и оказался в «секретном тренировочном лагере». Там он  «прошел усиленную специальную подготовку: «тропа разведчика», уроки альпинизма, стрельба и т.п.» Для чего? Оказывается окончательная цель изнурительной подготовки «переводчика специального назначения» была все та же Ангола.

Но, прибыв в страну,  Владимир почему то оказался не на фронте,  а  в тихом и уютном городке Негаже, расположенном далеко от основных районов боевых действий с унитовцами и юаровцами (те, кто прошел Анголу, это почти курортное место, видимо, знают). И ему, переводчику, поручают  немного, нимало, а «подготовку разведвзвода бригады!».

  В псевдоангольких воспоминаниях новоиспеченного грушника, растиражированных газетой со звучным названием, содержится  и такое сенсационное признание «спецназовца Владимира»:«Все диверсионные и специальные операции против УНИТА проводили советские военные. Небольшими группами, а то и в одиночку, наши рейнджеры уходили в джунгли и всегда возвращались, выполнив задачу. Нередко им приходилось действовать за пределами Анголы, в соседней Намибии и даже в ЮАР».  Утверждения эти, правда, так и осталось голословным: никаких доказательств или примеров в статье приведено не было.

Давайте попробуем спокойно разобраться, где тут правда, а где вымысел. Об обстановке в армии Народной Республики Анголы и многих особенностях нашего сотрудничества я могу судить с достаточной долей объективности. В ходе своего пребывания в Анголе я объездил всю страну, участвовал во многих, в том числе, как сейчас бы назвали, «специальных мероприятиях». Об одном из них: спасении силами ангольского спецназа советского экипажа самолета Ан-26, сбитого унитовцами под городом Менонге  осенью 1980 года читатель уже знает из книги. С 1984 по 1991 год я продолжил службу уже в министерстве обороны, продолжая заниматься анализом военно-политической обстановки в стране и ее армии. В этот период мне часто приходилось выезжать в Анголу самому, а также встречался   с прибывающими из страны советскими военными советниками и специалистами, представителями ангольского командования, что добавляло к этой картине новые штрихи. Кроме того, в ходе работы над этой книгой я встречался с десятками наших военнослужащих, прошедших Анголу: и главными военными советниками, их заместителями, рядовыми специалистами и переводчиками. Поэтому  о степени о участия наших специалистов в диверсионных и специальных операциях в этой стане имею  достаточно четко представление.

 Конечно, не обо всем сегодня можно рассказать, не все имена и фамилии назвать. Архивы по военно-политическому сотрудничеству с Анголой до сих пор засекречены. Однако даже без всякого доступа в секретной информации можно с уверенностью сказать, что, например, подготовку разведвзвода ангольской бригады никогда бы не доверили переводчику, «пусть и владевшему дзю-до». Этой нелегкой и кропотливой работой наверняка занимался советник в звании майора или подполковника с опытом работы в войсковой разведке, а «псевдогрушник Володя» был при нем всего-навсего обыкновенным переводчиком…

 

 «Разрешить советским военным специалистам принимать участие в боевых действиях на стороне сил МПЛА и кубинских войск»

 Были ли в Анголе сотрудники ГРУ и КГБ? Конечно,  были. Наше посольство в Анголе было самым многочисленным по штатам и, естественно, сотрудники спецслужб «под крышей» посольских работников занимались своей работой, осуществляя сбор информации и другую деятельность в соответствии со своими функциональными обязанностями. Причем, как  заметил однажды один мой знакомый, носивший ранг «офицера по безопасности посольства» их больше интересовала деятельность дипломатов из западных стран, аккредитованных в Луанде. Режим в стране  был союзным, дружественным, к тому же обо всем, что происходило в партии,  армии и других государственных органах Москва получала информацию из первых рук: от многочисленных советских советников в этих структурах. Сотрудники ГРУ и КГБ СССР работали также в качестве советников и инструкторов в учебных центрах по подготовке партизан СВАПО и АНК, а также при министерстве внутренних дел Анголы.

Но много ли было в Анголе «настоящих» спецназовцев? Сразу определимся, что  под этим  термином мы будем иметь в виду не только бойцов спецназа ГРУ и КГБ, но и специалистов по разведке и диверсиям,  принадлежавшим к другим ведомствам:  армии, морской пехоте,  ВМФ и  ВДВ. То есть людей, с особой подготовкой, которые и могли бы выступать в качестве «ангольских рейнджеров» в тылу противника.

 Среди 12 тысяч советских военнослужащих, официально прошедших Анголу с 1975 по 1992 год было немало специалистов такого профиля.  Так как ангольская армия - ФАПЛА строилась по советскому образу и подобию,  в ней, как это положено, формировались диверсионные, разведывательные и другие специальные подразделения, в том числе и первые в вооруженных силах десантно-штурмовые бригады: 13-я и 18-я. В середине 80-х годов XX века ФАПЛА имели в своем составе 45 бригад, разбросанных по 10 военно-политическим округам. Кроме них были еще специальные формирования пограничных войск, войск министерства внутренних дел и госбезопасности.  Личный состав этих ангольских специальных подразделений обучали советские специалисты соответствующей квалификации, в том числе и прошедшие Афганистан. Но хочу подчеркнуть:  все они были рассредоточены по местам дислокации частей ангольской армии, выполняя советнические и инструкторские функции, не составляли какого-либо отдельного специального подразделения.

Так что, наши  спецназовцы в Анголе были. Это факт. Но вопрос: возлагались ли советским, либо ангольским командованием на представителей войск специального назначения СССР (ГРУ, КГБ, армейская разведка,  разведка ВДВ, морской пехоты) в Анголе задачи, например, по проведению специальных операций внутри страны, на территории Намибии, ЮАР,  отправлялись ли они в самостоятельные «рейды и поиски по тылам унитовцев и юаровцев»?

Вот мнение человека вполне компетентного, с которым читатель уже знаком: Бориса Гавриловича Путилина. Напомню, что в 1974 году  он был центральной фигурой через которую осуществлялась координация не только  поставок оружия МПЛА из СССР, но и планов помощи со стороны советских военных специалистов и кубинцев. Браззавиль и после провозглашения независимости в Луанде оставался центром по координации такой работы. Только спустя несколько месяцев, когда  кубинские войска добились кардинальных успехов в боях в южноафриканцами и угроза Луанде миновала, туда был переведен весь штаб, включая «советников по партии» и «советников по противопартизанской борьбе».

 По  словам Путилина, в то время на случай захвата наших людей в Анголе, при неудаче миссии по помощи движению МПЛА, существовал ряд планов «специальных операций» в случае неудачи их миссии в Анголе. Поэтому в самый ответственный период ноября 1975 года, когда решалась судьба ангольской революции, к берегам Анголы прибыл большой десантный корабль (БДК) ВМФ СССР с техникой и личным составом на борту. В его задачу входила эвакуация наших советников и лидеров МПЛА. Таким образом, личный состав был готов принять участие в боевых действиях при соответствующих указаниях Москвы.

Могли ли советские морские пехотинцы, в случае неудачи МПЛА и кубинцев захватить и удержать Луанду, пока Агоштинью Нету провозгласит независимость? Видимо могли. Во всяком случае, силенок у мощного БДК с десантом на борту вполне бы хватило, чтобы «раздолбать пол-Луанды». Но ни корабль, ни личный состав десанта задействован в операции не был. Кубинцы и вооруженные активисты МПЛА справились сами.

Косвенно о готовности морпехов ступить в бой подтверждает шифротелеграмма, которая  буквально накануне решающих событий была получена из Москвы. По словам Б. Г. Путилина,шифровка прямо разрешала нашим военным специалистам принимать участие в боевых действиях на стороне сил МПЛА и кубинских войск. «Это беспрецедентное решение объяснялось крайне напряженной ситуацией, возникшей в стране в канун провозглашения независимости 11 ноября 1974 года, - вспоминал Б. Путилин. Москва ни в коем случае не хотела упускать Анголу. Поэтому, когда  около сорока советских специалистов по боевому применению и переводчиков во главе с полковником В. Г. Трофименко, находившихся в то время в Конго,  после 11 ноября были переброшены в Луанду, они имели своеобразный «карт бланш» Москвы на участие в боевых действиях. Однако основной удар южноафриканской военной машины и отрядов сепаратистов приняли на себя кубинцы. Наши военнослужащие ограничились советническими и инструкторскими функциями». Что же касается   возможности проведения каких-либо «специальных диверсионных» рейдов силами советских военных специалистов, Борис Гаврилович ответил отрицательно. «Таких задач в тот период Центром не ставилось».

 

Рейд на Куэбе

Но война в Анголе разрасталась, в страну поехали уже не десятки, а сотни и тысячи советских советников. Изменилась  ли ситуация с «массовым применением советского спецназа» в Анголе середине и конце 80-х годов, когда УНИТА при поддержке армии ЮАР развязала широкомасштабную гражданскую войну?

Бывший первый заместитель,  а затем и главный военный советник в Анголе в 1988 – 1991 годах генерал-полковник В. Н.  Беляев, человек в этой области вполне компетентный, в одной из бесед со мной сказал:«Что касается рейдов наших военнослужащих в Намибию и ЮАР с целью уничтожения каких-либо объектов, в этом никакой необходимости не было. Да и не было в Анголе разведывательно-диверсионных групп, составленных из советских военнослужащих. Кроме того, это не было предусмотрено договором о нашем сотрудничестве.  С такими задачами прекрасно справлялись специальные группы бойцов, ФАПЛА, СВАПО и АНК, подготовленные нашими спецами. Но, хочу подчеркнуть, на территории Анголы, там, где велись боевые действия, наши советники  выходили вместе с ангольцами на операции. И тогда специалисты по разведке могли сопровождать отдельные разведгруппы в тылу противника.  Особенно когда была необходима информация из первых рук».

Да, сейчас можно сказать, что, оказывая помощь  руководству спецподразделений ФАПЛА, а также боевых отрядов Африканского Национального Конгресса «Умконто ве сизве» и СВАПО   (ПЛАН),  всоставе некоторых таких групп действовали и наши офицеры. Об этом, в частности свидетельствует генерал армии В. И. Варенников, неоднократно бывавший в Анголе в качестве спецпредставителя Генерального штаба СССР.«О многих планировавшихся операциях УНИТА и ЮАР нам было достоверно известно из первых рук: наши офицеры-разведчики, действуя в составе отрядов СВАПО на территории Намибии и на юге Анголы, имели прямые контакты со сторонниками УНИТА и ЮАР, способными за плату дать точные данные о группировке войск ЮАР».

Вместе с тем, зная, что  у   руководства советской военной миссии в те времена было довольно жесткое указание  Москвы о соблюдении всех мер безопасности наших советников и специалистов, можно с уверенностью сказать, что такие «выходы» не были  массовыми. Об одном из таких рейдов я хочу рассказать. Но подчеркну, на такие задания ходили настоящие профессионалы, которые и никогда не опустятся до саморекламы недостойными способами, как «лейтенант войск специального назначения ГРУ МО СССР» по имени Владимир.    

Валентин Гаева  работал в Анголе специалистом при командире разведроты в 6-м военном округе. О свих похождениях он говорит достаточно скупо, считает, что ничего особенно героического и не совершал. Вот его рассказ. «Мой подсоветный, первый лейтенант (ангольское воинское звание, соответствующее приблизительно нашему старшему лейтенанту - авт.) Жоакинь Нзажи был парнем непростым, с характером. В СССР не учился, зато прошел подготовку в 1982 году у португальских инструкторов специальных сил где-то на севере страны. Считал себя и умнее и способнее нас и сначала не очень доверял мне. Особенно в том, что касалось методов и способов ведения противопартизанской войны. Но, однажды во время занятий по рукопашному бою анголец решил продемонстрировать мне какой-то мудреный  прием. И тут же оказался на полу, досыта накушавшись красноватой ангольской земельки. А уж после того, как я показал,  как надо стрелять с двух рук, дело и вовсе пошло. Распили мы с Нзажи после всего этого бутылку водки, ну и вроде нашли общий язык. (К тому времени я уже немного начал изъясняться по-португальски, а анголец немного говорил по-русски).

 Как-то моему подсоветному пришел из округа приказ: найти сбитый в районе реки Куэбе юаровкий «Мираж». Средства ПВО ФАПЛА «завалили» его при подходе к городу Менонге и, по наблюдениям, летчик не успел катапультироваться. Попутно была поставлена задача провести разведку. Были данные, что южноафриканцы активно разыскивают самолет и пилота, привлекая к поискам унитовцев. У меня руки зачесались: как ни как, боевая задача.

А идти с ангольской разведгруппой в поиск формально нельзя, запрещено. Я командировался в страну по линии 10-ки (10-е Главное управление Генерального штаба – авт.). В Генштабе при инструктаже наставляли: только обучать, тренировать, консультировать, но за «анголан» ни в коем случае не «работать». В руководстве же советской военной миссии в Анголе в те времена существовала некая двойственность позиции по нашему участию в боевых действиях. Москва, страхуясь, от международных скандалов, боясь, что при гибели или захвате в плен советских советников наш «идеологический противник» получит в  полемике преимущество, их, мягко говоря, не поощряла. А новый  главный военный советник генерал-полковник К. Курочкин, практически вопреки Москве, дал  добро. Боевой был мужик. Так и сказал: «Где подсоветный, там и советник, специалист. А иначе вы здесь не нужны».

Сходить в поиск страсть как хотелось, я же разведчик. Столько лет учился, тренировался, когда еще доведется побывать в боевых условиях. Большое начальство в округе я даже спрашивать не стал: бесполезно, там  советник командующего был такой перестраховщик, к тому же ждал со дня на день генеральские погоны. Ему неприятности на одно место были не нужны. Просто доложил советнику при начальнике разведки округа, правда, без особых деталей. Но была еще одна сложность. Нужно было  Нзажи упросить, чтобы взял. У ангольцев была масса каких-то директив и инструкций о соблюдении нашей безопасности. В случае чего ему могло сильно влететь от командующего округом. Но мой «анголанен», поразмыслив, согласился.

Десантировались мы с группой с вертушки Ми-8 в предполагаемом районе падения самолета. Экипировка, боезапас – по-полной, район-то контролировался УНИТА.  Двое суток лазили  по саванне и прибрежной «шане» - так ангольцы называют заболоченную, покрытую высокой травой прибрежную полосу. Вымотались вчистую. Но самолет нашли. Вернее то, что от него осталось. Даже тело летчика обнаружили, хоть и  труп уже разлагаться начал, жара и влажность сделали свое дело, да и местные четвероногие хищники «приложили зубы».  Взрывом ракеты юаровского пилота  буквально перерубило пополам, но «верх» под обломками самолета довольно хорошо сохранился. Его и сфотографировали: не тащить же гниющие останки на себе. Эти фотографии фапловцы вместе с кубинцами позже использовали в пропагандистских целях, выпустили листовку на английском языке Что-то вроде того, что «такой конец ждет всех империалистических и расистских стервятников в небе независимой Анголы».

Собрали все что можно, выломали несколько приборов с «Миража» в доказательство успешного рейда. Вызвали вертолет, и домой, в Менонге.  С унитовцами и юаровскими спецназовцами повстречаться не пришлось. Но самолет они искали, это факт. Южноафриканцы почти никогда не оставляли своих летчиков в беде ни живых ни мертвых. Так что нарваться могли запросто.

С того рейда у меня осталась пачка противомалярийных таблеток «Камохин», найденных в «НАЗе» сбитого юаровского пилота. Здорово они меня потом выручали. Это не «Дилагил» какой-нибудь. Приступ малярии «Камохин» снимает сразу и в качестве профилактики годится. Что и говорить, снабжали юаровцы своих летчиков со знанием дела. Приходилось  и потом пару раз ходить на подобные задания. Но на рожен мы никогда  не лезли, и  дело до открытых столкновений с унитовцами и юаровцами не доходило».

 

 «Служба в Атлантике была не медом»

 А как обстояло дело с «рейдами советских морских пехотинцев в Анголе»? Участвовали ли в боевых действиях в Анголе части советской морской пехоты? Часто ли приходилось им «крушить  унитовцев и юаровцев»?

В условиях тогдашнего противостояния США и СССР Ангола превратилась в главный форпост советского военного присутствия в юго-восточной Атлантике. Поэтому в прилегающей к берегам Анголы акватории Атлантики с 1975 по конец 80-х годов XX века постоянно находились корабли оперативной эскадры, среди которых,  как правило, было  2-3 больших и средних десантных корабля (БДК, СДК) Северного флота. Все они  периодически заходили на базы ВМФ и морские порты Анголы (Луанда, Порту Амбоинь, Амбриш, Кабинда, Лобиту, Бенгела, Намиб, Порту Алешандре). Каждый нес в своем чреве  от усиленной роты до батальона морской пехоты, несколько десятков БМП, БТР и плавающих танков ПТ-76. По свидетельствам моего отца, капитана 1 ранга Коломнина А. С., работавшего в тот период в Главном штабе ВМФ  «в задачу морской пехоте участие в ангольском конфликте не ставилось. Но наши БДК, СДК и противолодочные корабли являлись мощным сдерживающим фактором на случай вмешательства в конфликт США и других стран»

Нелегкую лямку «морпеха» на одном из БДК Северного флота, регулярно ходившего в Анголу в середине 80-х годов XX века, тянул мой родственник, двоюродный брат жены Иван Маков, к сожалению, трагически погибший осенью  2002 года в Москве. Из многочисленных воспоминаний морских пехотинцев, прошедших Анголу и хранящихся в моем архиве, я выбрал именно воспоминания Ивана. Почему? Не только потому, что он мой родственник. Он получил во время службы в Анголе серьезную травму и вернулся в Москву в «позвоночном корсете». И потом еще долго пришлось долечивать в подмосковном госпитале ангольскую травму. Ему,  хлебнувшему в Анголе лиха можно было бы и приукрасить свой  рассказ «эффектными деталями», «производственной ангольской травмой» Но он этого сделать не захотел. Мужественный был парень и честный.

 «Служба в Атлантике была не медом. Подъем в 6 утра, физзарядка, завтрак, развод на работы. В 12 обед и три часа отдыха, когда   самая жара. В десантном  отсеке духотища страшенная: штатный кондиционер не справляется, а если выходил из строя, а такое бывало часто, то  температура до 50 градусов поднималась. А на палубу ни-ни, это привилегия экипажа. Каждый заход в порт был праздником. Приоткроем аппарель десантного шлюза, свежий ветерок подует, хоть спать можно. Чем занимались? В свободное время «качались», обслуживали технику, отрабатывали приемы рукопашного боя. Несколько раз проводили «спарринги» с местным подразделением – аналогом нашей морской пехоты.  Когда стояли в Луанде, в свободное время на пляже часто играли в футбол и волейбол. Купались, рыбку ловили и с берега и с «борта».   С ангольцами любили общаться, они «по жизни»  ребята приветливые и вежливые. Объяснялись в основном жестами, «на пальцах». Кое-кто из наших  на тушенку и сигареты менял у них побрякушки: маски, статуэтки из дерева. Особой удачей считалось выменять фигурку из слоновой кости, но происходило редко: слишком дорого просили. Когда стояли у стенки, в город несколько раз возили: посмотреть достопримечательности. В крепость «Сан Мигель», в музей естественной истории. Запомнилась первоклассная коллекция чучел  рыб и морских животных. Кроме Луанды, заходили в Мосамедиш (теперь город называется Намиб – авт.) и еще в несколько портов, названия не помню. Да и  из трюма ни черта не видно.

Основным нашим, если так выразиться, «развлечением»  были ночные «дуэли» с подводными пловцами ЮАР. Это называлась «противодиверсионная вахта». Сам я, правда, диверсантов никогда не видел. Но они существовали, это факт. Подрывали в основном гражданские  транспорты с оружием, снаряжением, продовольствием. При нас пустили на дно наше судно  «Комсомолец Донбасса», стоявший далеко на рейде, и пару сухогрузов из ГДР. Но советские боевые корабли южноафриканцы не трогали. Видимо боялись. Да и меры мы принимали соответствующие. Какие? Да глушили их «лимонками». Еще были у нас такие штучки: гранатометы «Огонек» и «Дуэль».

На ночь бортовые огни  гасили: опасались  снайперов. На палубу по периметру выставляли несколько ящиков с ручными гранатами - «лимонками», которые морячки из экипажа БДК периодически бросали в воду. Причем старались взорвать пару гранат еще при свете, чтобы успеть собрать с воды и пожарить на камбузе к вечернему чаю «доппоек»  -  глушенную рыбу. К утру ее на поверхности уже не оставалось, сжирали акулы. Ручными гранатами защищали  ближние подступы к кораблю. Чтобы обезопасить себя на дальних подступах из морпехов  формировался расчет гранатомета МРГ-1 «Огонек». Он представлял собой блок из семи вертикальных стволов калибра 55 мм, закрепленных стационарно на треноге. Этот «тюльпан» наводили на сектор возможного появления аквалангистов-диверсантов. Расчет осуществлял  заряжание и  прятался в укрытие.  По команде открывался огонь. Кто давал команду? Обычно  наблюдатель, если что-то увидит. Но, как правило, это были ложные цели: палки или другой плавняк. Мало ли что в бухте плавает. А иногда надоедало ждать, да и нажимали на электроспуск. Пламя, грохот, реактивные струи: любо-дорого посмотреть. Потом зарядим и опять ждем. На это дело боеприпасов не жалели.

Если стояли у стенки, то «Огонек» нельзя было использовать. Слишком мощный. Реактивной струей можно и своих поджарить. Тогда додумались снять один ствол от «Огонька» и   закрепить его с помощью специальных подвесов на плече стреляющего. Смонтировали на трубе и устройство электроспуска,  позаимствовав его от реактивного гранатомета «Удар». Боец с таким тубусом мог свободно перемещаться по палубе или по причальной стенке. В случае появления на воде вероятной цели открывал огонь. Называлась вся эта конструкция  «Дуэль».  Но и эта штуковина  была крайне опасна.  Не дай Бог, во время залпа кто-то окажется сзади – получится кусок жареного мяса. Поэтому на палубе  его не применяли редко, в основном пользовались «Дуэлью» только на берегу, например, когда стояли в Мосамедише. Там военно-морской базы не было, только гражданский порт. Вот и приходилось БДК не только со стороны океана охранять, но и с суши. Командир роты десанта «нарезал» каждому расчету из трех человек свой «кусок»  – метров 200-300 отличного песчаного пляжа. Один морпех  с «Дуэлью», и двое с АКС. Это, кстати, была любимая наша «вахта». Можно было расслабиться, даже искупаться. На пляже в изобилии росли пальмы. Лазили на них за кокосами и финиками. Финики, правда, были какие-то странные, абсолютно несъедобные. Но зато экзотика!

Еще боевые стрельбы в море проводили. В общем, обычная, нормальная служба. Да, многие парни татуировки себе кололи.  Ангола, пальмы, якоря и всякое такое. Чтоб память была, да и похвастаться после: был там и видел Африку. А вот с юаровцами и унитовцами повоевать в открытую не пришлось. Не было этого. И не только в наш поход. Если что и было раньше, то нам бы рассказали: такие вещи как по беспроволочному телеграфу передаются».

Могу добавить, что части морской пехоты помимо того, что занимались боевой подготовкой, выделялись в качестве усиления для охраны некоторых береговых объектов, связанных с пребыванием в Анголе советских людей. Например, территории  нашего Пункта материально-технического обеспечения (ПМТО), жилых помещений, топливных складов, машин ЗАС,  также в отдельных случаях, нашего посольства и военной миссии. Принимали морские пехотинцы  участие и в охране советских гражданских и рыболовецких судов. Хочу подчеркнуть:  эти  задачи были боевыми. И все советские морские пехотинцы в любой момент могли оказаться лицом к лицу с южноафриканскими диверсантами и готовы были дать им надлежащий отпор. И тот, факт, что они не ходили «в героические рейды по унитовским и юаровским тылам» отнюдь не умаляет их заслуг   перед ангольским народом и своим Отечеством.

 

В погоне за «Черным петухом»

 О смерти главного ангольского оппозиционера, «африканского террориста №1»  генерала Жонаса Мальейру Савимби мы с друзьями узнали, наверное, одними из первых в России. Решив  по старой  традиции    отметить  23 февраля 2002 года, мы отправились  в  московские Сандуны: пообщаться, обменяться новостями. Собрались мои однокурсники по Военному институту иностранных языков: Сергей Антонов, Шура Гореленков, Слава Орлов, Андрей Сидоров.  Между парилкой и пивом зашел разговор о «наших»: где, кто. Оказалось, что многие из  тех, с кем мы работали в Анголе и Мозамбике до сих пор  в Африке, кто по линии Минобороны, кто по контрактам с ООН, а кто, как говорится, «частным порядком». Некоторые даже преуспели, кое-то обзавелся собственными фирмами, занимаются авиаперевозками, торгуют рыбой.  Вдруг запиликал сотовый. Звонил  из Луанды один из общих знакомых, работавших по контракту на правительственную армию. Поздравил с праздником и как-то между делом сказал: «Все, ребята,  спецназовцы Савимби прикончили. Так что войне конец, наверное, скоро всех по домам распустят». Официальное сообщение о смерти главы УНИТА последовало лишь через несколько дней…

Трудно переоценить то, что означала колоритная личность Савимби для Анголы. Он имел неограниченное влияние на полевых командиров УНИТА, жестоко пресекая в зародыше даже мысль о возможности договориться с правительством президента Эдуарду душ Сантуша. Последнего он презрительно называл «филиньу» – «сынок», намекая не столько на возраст президента Анголы, сколько на отсутствие у него «опыта революционной и партизанской борьбы». Авторитетный генерал на протяжении нескольких десятилетий руководил  мощной вооруженной оппозиционной группировкой Анголы, опирающейся на  самый многочисленный этнос Анголы – овимбунду.  Ее боевые возможности начиная с середины 80-х годов XX века постоянно росли, что  позволяло бойцам Савимби в отдельные годы контролировать чуть ли не половину территории Анголы. УНИТА была разветвленной военно-политической организацией с многочисленными дочерними структурами: собственными профсоюзами, молодежной и женской организациями. Нельзя сказать, чтобы с Савимби не пытались договориться. Ему предлагали и должность, и положение,  и деньги. Однако генерал обладал просто маниакальным стремлением к единоличной власти. Когда в 1992 году под давлением международного сообщества в Анголе прошли первые всеобщие выборы с участием УНИТА, Савимби, потерпев поражение, объявил их результаты сфальсифицированными. Он  с негодованием отверг  предложенную ему должность вице-президента страны и приказал своим  сторонникам возобновить боевые действия. В 1994 году при посредничестве России и США  в Лусаке было достигнуто новое соглашение о мире и национальном примирении. Но и оно не устроило Савимби. Ему нужно было все или ничего. Похоже, генерал решил сохранить верность клятве, которую он торжественно произнес 1 февраля 1976 года после разгрома кубинцами своих основных сил под городом Уамбу. Тогда, призвав своих сторонников  к партизанской войне, он публично заявил: «Пока я жив, из леса не выйду».

Английский журналист Фред Бриджлэнд, неоднократно встречавшийся с ним и  посвятивший генералу целую книгу с претенциозным названием «Савимби – ключ к Африке» писал: «Это был самый замечательный, привлекательный и интересный человек, которого я когда-либо встречал в жизни».  По оценкам хорошо знавших его людей  Савимби был блестяще образован и обладал поистине демоническим обаянием, легко очаровывая своих собеседников  глубоким знанием сути проблемы и нетривиальностью суждений. Мой хороший  знакомый по работе в вооруженных силах Анголы в 1980 – 1983 годах, ныне  командующий национальными ВВС генерал Франсишку Афонсу (Анга) после смерти Савимби признался: «В этом человеке было что-то поистине колдовское, демоническое. Поэтому, уничтожив его, мы не победили УНИТА, мы освободили организацию от его чар».

Охота за Савимби  велась на протяжении нескольких десятилетий. Сначала его безуспешно пытались уничтожить колониальные власти. В эмиграции подсылали агентов, травили ядами. Но «могучего Жонаса» ничего не брало.   После провозглашения независимости и прихода к власти в ноябре 1975 года МПЛА его стали преследовать агенты ангольской секретной службы DISA (Департамент информации и безопасности) и отряды правительственной армии - ФАПЛА. Однако организация Савимби, оправившись от  сокрушительного поражения, нанесенного ей кубинскими войсками, сражавшимися на стороне МПЛА потихоньку начала набирать силу, а сам он хоть и был несколько раз на грани смерти, сумел выжить.

УНИТА вербовала новых сторонников из числа недовольных новой властью, получала новые и новые дотации от «западных друзей» и, как-то незаметно к началу 80-х превратилась в мощнейшую оппозиционную силу в Анголе. Отряды Савимби практически полностью захватили провинцию Кванду-Кубангу на юго-востоке страны. Именно там, в бесконечной саванне, Савимби и  основал свою основную тыловую  базу - Жамбу.

По рассказам пленных унитовцев, она занимала обширную территорию, была хорошо оборудована в инженерном отношении, имела разветвленную сеть подземных ходов. Там же был расположен аэродром, построенный юаровскими военными строителями, госпиталь, радиостанция УНИТА «Голос Черного петуха». В Жамбе под руководством иностранных, главным образом южноафриканских наемников, проходили подготовку унитовские командиры и диверсанты. Оттуда Савимби руководил действиями своих повстанцев по всей Анголе. «Достать» его там можно было с воздуха…

В  1980 году  президент Анголы Жозе Эдуарду душ Сантуш, сменивший на этом посту умершего от церроза печени «верного ленинца» Агоштинью Нету поставил перед ангольскими ВВС задачу «найти и уничтожить»   Савимби и разрушить его радиостанцию «Голос черного петуха». Он прекрасно понимал, что без устранения этого авторитетного генерала потушить пожар гражданской войны в стране не удастся. Однако новая ангольская армия только создавалась, и на тот момент у ангольцев  не было ни  самолетов, ни летчиков, способных выполнить эту задачу. Единственная боеготовая эскадрилья на Миг-17 и Миг-19 для этой цели не годилась. Бывший тогда начальником штаба ВВС и ПВО подполковник Мбету Трасса на одном из совещаний предложил своему советнику полковнику Савельеву использовать для нанесения бомбовых ударов…  транспортные самолеты Ан-26.

Все разъяснения наших советников, что самолет этот не предназначен для подобных целей, вызывали у ангольцев только раздражение. Они настойчиво требовали  оборудовать самолеты специальными устройствами для подвески бомб ФАБ-250 и ФАБ-500, которые в достаточных количествах имелись на складах. Вскоре, однако, выяснилось, что подобные устройства в СССР не производятся. Тогда Мбету Трасса, основной генератор этой идей, потребовал от наших советников ни много, ни мало, а «запросить все союзные армии по Варшавскому договору на предмет поставки и изготовления таких устройств». По каким-то ему одному известным каналом, подполковнику стало известно, что «секретом» превращения Ан-26 в бомбардировщик якобы владеют болгары. Но тут, как раз выяснилось, что Ан-26 поставлялись в Анголу не через министерство обороны, а по линии ГВФ. А это сугубо гражданское ведомство резонно  посчитало переоборудование самолетов в военных целях не своим делом. В препираниях между сторонами, так и окончившихся ничем, прошло несколько месяцев.

Хотя, наши специалисты  считали переоборудование самолетов  возможным, была еще одна немаловажная причина, по которой этот процесс тормозился. В 1981 году подготовленных ангольских летчиков на Ан-26  еще не было. Тогдашние советники командующего и начштаба ВВС и ПВО Анголы полковники  Кислицин  и  Савельев,  покумекав, пришли к выводу, что ангольцы вслед за переоборудованием транспортников в бомбардировщики сделают следующий логичный шаг: попросят наших пилотов бомбить Савимби. И что тогда? Назвался груздем – полезай в кузов. А как на это отреагирует мировое общественное мнение? К тому времени один советский экипаж Ан-26, выполнявший  транспортный рейс в столицу провинции Кванду-Кубангу Менонге был   сбит унитовской ракетой, и  двое советских летчиков попали в плен. УНИТА, используя все свои международные связи, представляло дело так, что они, якобы, бомбили мирные города, находящиеся под контролем Савимби. Поступить так означало бы втянуться в прямую конфронтацию…

Тогда на совещании у главного военного советника в Анголе генерал-лейтенанта Петровского   было принято решение воздержаться каких-либо шагов в данном направлении. Вместо этого ангольцам предложили закупить в СССР фронтовые бомбардировщики Су-22, также  обещали содействие в срочном переобучении на этот тип самолета летчиков первой ангольской эскадрильи Миг-17 во главе с командующим ангольских ВВС, тогда еще капитаном Франсишку Афонсу, которого мы   запросто называли его партийной кличкой «Анга».

Получив от своего советника такую рекомендацию, подполковник Мбету Трасса был просто взбешен. Он, видимо, уже успел раструбить «наверху»  о своей перспективной идее по уничтожению Савимби при помощи Ан-26 и давать задний ход не собирался. В обход своего советника он приказал командующему авиабазой в Луанде лейтенанту Мишелу изготовить устройства для подвески бомб в местных мастерских. Бесперспективность этой затеи была очевидна. Однако она едва  не была воплощена в жизнь!

Что сделал Мишел, заслуженный партизан МПЛА, имевший весьма отдаленное представление об авиации, получив такой приказ? Он первым делом обратился напрямую к советским технарям, обслуживающим самолеты  Миг-17 и кубинские Миг-21бис просьбой помочь. Те, ни слухом, ни духом не ведая о яростной дискуссии, разгоревшейся  на высшем уровне, посчитали просьбу вполне правомерной и приняли к исполнению. Целую неделю наши инженеры и техники над чем-то колдовали в мастерских военно-воздушной базы  в Луанде, пока об этом все-таки не узнал советник начальника штаба ВВС и ПВО полковник Савельев. Специалист при ТЭЧ (Технико-эксплуатационная часть) получил нагоняй и указание забыть об этой «бредовой идее». Это случай послужил поводом для «разбора полетов». Очередное совещание группы советников и специалистов ВВС и ПВО Луанды было целиком посвящено «усилению взаимодействия высшего и низшего звена советнического аппарата».

Между тем, руководство ангольских ВВС никак не могло успокоиться в своем стремлении разбомбить Савимби. После фиаско с переоборудованием Ан-26, подполковника Мбету Трасса посетила очередная «гениальная» идея. На встрече со своим советником  он посетовал  на «малую активность советских товарищей в исполнении приказа президента».  А потом вдруг заявил, что его страна будет просить СССР подвергнуть Жамбу «ковровым бомбардировкам с советских стратегических самолетов ТУ-95». Но и тут его ждало разочарование. Не имевший военного образования подполковник, был несказанно удивлен, узнав, что совершавшие регулярные полеты из СССР через Гавану в Луанду и обратно  самолеты являются не бомбардировщиками, а разведчиками. Немного подумав, он впрочем, спросил: «Но бомбы то к ним можно подвесить?». После этого разговора между советником и подсоветным «пробежала черная кошка». Несколько месяцев они практически не встречались. Ситуация разрешилась лишь тогда, когда вместо  Мбету Трассы на должность начальника штаба ВВС был назначен капитан Алберту Нету, исполнявший до этого обязанности политкомиссара ВВС и ПВО.

Полет «на палочке»

 Алберту Нету был представителем  новой генерации руководителей ангольской армии, не отягощенной былыми заслугами в партизанской войне. Не имея, как и большинство ангольцев, военного образования, он жадно учился,  проводя  со своим советником уйму времени, старательно выполняя все его рекомендации. Кроме того, он был большим любителем попариться в русской бане, которую мы своими силами из вертолетного контейнера оборудовали на базе в Луанде. За время моей службы в Анголе у нас сложились исключительно доверительные отношения. Впоследствии он окончил военную академию  в СССР и стал командующим ангольскими ВВС, затем занимал пост посла Анголы в Бразилии. Именно Алберту Нету по рекомендации своего советника и  принял решение подключить к задаче по уничтожению Савимби  кубинский авиполк, базировавшийся на аэродроме в Луанде.

 Однако здесь не обошлось без трудностей. Выяснилось, что «кубинские интернационалисты» отнюдь не  горели желанием влезать в «разборки» с Савимби. И дело было не только в том, что радиуса действия их истребителей Миг-21Бис не хватало для того, чтобы долететь до Жамбы. Это был период, когда кубинское военное руководство несколько дистанцировалось от  борьбы с УНИТА. Считалось, что кубинские войска, располагаясь на важнейших направлениях возможного вторжения войск ЮАР, являются гарантом независимости страны и защиты ее от внешней агрессии. А УНИТА – это дело внутреннее. Многие высокопоставленные кубинские военные, которые были вполне откровенны с нами, открыто возмущались нерешительностью ангольского руководства в борьбе с унитовцами  и не желали использовать своих солдат в качестве «пушечного мяса» на внутреннем фронте.  Их позицию того времени можно было выразить словами командира авиаполка полковника Салинеса «мы достали им  власть, так пусть сумеют ее удержать сами». Однако эти настроения высказывались только  наедине с советскими советниками. Внешне межу кубинцами и ангольцами, особенно на высшем уровне, по-прежнему разногласий как бы не существовало.

Тем не менее, на просьбу нового  начальника ангольского  штаба ВВС и ПВО кубинцы, ссылаясь на отсутствие нужной инфраструктуры на  аэродроме  столицы провинции Кванду-Кубангу Менонге, ответили отказом. Тот же Салинес высказался более откровенно. «Даже если и посадить пару «мигов» в Менонге, они все равно не долетят: горючего не хватит». Тут кубинский полковник лукавил. Долететь бы долетели, правда, с какой бомбовой нагрузкой?

Однако зачем тогда советские советники? Они тщательно все обсчитали, обосновали  и выдали ангольцам рекомендацию: оборудовать  в  Куиту-Куанавале, ближайшем к Жамбе городе, имевшем взлетную полосу и находившемся под контролем ангольской армии,  аэродром подскока. А пока вопрос о применении кубинской авиации обсуждался в более высокие инстанции, ангольцы решили произвести рекогносцировку в Куиту-Куанавале.

В командировку летим по полной боевой  выкладке: получили в оружейке пистолеты,  автоматы, боеприпасы. Состав группы: ангольский начштаба, его советский советник полковник Савельев, переводчик, представитель кубинцев подполковник, летчик  Миг-21,  четыре до зубов вооруженных солдата из охраны штаба и, естественно, экипаж самолета. Сегодня нам повезло. Для полета в Куиту-Куанавале ангольское командование выделило не какой-нибудь там транспортный Ан-26, а личный самолет командующего команданте Гату «Фоккер» Ф-27 -  небольшой комфортабельный самолет салоном  класса «люкс».

9 часов утра. Аэродром базы ВВС в Луанде. Мы с Александром Яковлевичем  Савельевым, одетые в камуфлированную форму уже полчаса как прохаживаемся под брюхом «Фоккера». Недалеко, у бровки аэродрома, в окружении двух своих вооруженных людей курит гаванскую сигару и кубинский подполковник. Ясно, не надеясь на ангольцев, решил  взять свою охрану.

Ни пилотов самолета, ни ангольского начштаба пока не видно. Вчера при уточнении последних деталей полета мы с Алберту Нето договорились о времени вылета. «Девять ноль, ноль – колеса в воздухе», - торжественно объявил начштаба.  Прекрасно зная ангольские обычаи, я был уверен, взлетим, дай Бог, часам к одиннадцати. Но порядок, есть порядок, поэтому  явились к назначенному времени даже с «ефрейторским зазором». В принципе к любому назначенному ангольцами сроку можно было смело добавлять час, а то и два. Тот же Анга, окончивший в Союзе полный курс летного училища и мало-мальски привыкший к пунктуальности, даже свои наручные часы всегда переводил на час вперед. На мой вопрос, к чему это, будущий генерал смущенно заметил, что так он, по крайней мере, не опоздает на назначенную встречу более чем на час. 

Наконец, часам к десяти появляется начальник штаба. Извиняться за опоздание он и не думает. Опаздывать здесь  принято. Ну, а то, что мы битых полтора часа точим на жаре, это  мало кого волнует. Еще через полчаса  подтягивается экипаж. В полдвенадцатого стартуем. Как бы сказали сегодня, ситуация развивается «штатно». Лететь нам несколько часов почти через страну с северо-запада на юго-восток. В принципе, запаса топлива у «Фоккера» хватает, но ни в Менонге, ни тем более в Куиту-Куанавале, складов горючки нет. В Куиту-Куанавале, по правде говоря, вообще непонятно, что есть. Формально город находится под контролем правительственных войск, но постоянной связи с тамошним гарнизоном нет. Поэтому летчики спланировали промежуточную посадку в Уамбу, решив залить там баки «под завязку». А из Куиту на остатках прямиком в Луанду. Савельев этот план не одобряет, топлива может и не хватить. Но ангольские пилоты с улыбкой хлопают его по плечу «мол, ничего, «вельете»,  («старчек» по-португальски) как-нибудь дотянем».

Выясняется, что у Алберту Нету есть  дела в Уамбу, втором по размерам и значению городе страны. (При португальцах он назывался «Нова Лижбоа» - «Новый Лиссабон» и они даже хотели перенести туда столицу страны). В аэропорту на летном поле нас ждет не кто-нибудь, а  главное лицо в регионе - провинциальный комиссар,  губернатор по-местному. Он решил лично приветствовать нового начальника штаба ВВС и ПВО страны. Кортеж из нескольких мерседесов и лендроверов перевозит нас в резиденцию главы местной власти. Здесь же ждет роскошный обед. На закуску подается пиво и крабы. В хрустальные рюмки щедро льется виски двенадцатилетней выдержки. Но робкие замечания Александра Яковлевича, что мол, пора лететь дальше, Алберту Нету только машет рукой: «Спокойно, камарада асессор, все будет в порядке».

Между тем Савельеву есть от чего волноваться. В прошлом классный летчик, освоивший не один тип самолетов, методичный и вдумчивый штабист, он прекрасно понимает, с чем мы можем столкнуться в Куиту-Куанавале. Аэродром не оборудован, нет даже приводной радиостанции, т. е. радиомаяков, не говоря уже об освещении полосы. Значит, садиться придется визуально. Времени же до наступления темноты осталось часа четыре (тех широтах солнце садится в течение получаса). А самое главное, никакой информации из самого Куиту. А может, он давно захвачен унитовцами? Опасения разделяет и кубинец.

Но вскоре визит вежливости закончен, и мы вновь мчимся по улицам  одного из самых красивейших городов внутренней Африки. По пути к аэродрому один из приближенных комиссара неожиданно дает знак, и кортеж останавливается. «Вот дом самого Савимби», - указывает он на красивый особняк. Здесь он жил пока мы не выбили войска УНИТА из города». Прикидываю, домик то будет  «не слабее» резиденции провинциального комиссара. (Позже  мне удалось посетить и внимательно осмотреть бывшую резиденцию главы УНИТА.  Меня поразило не сколько роскошное внутреннее убранство, а то, что в доме сохранилась вся меблировка и ни одна из ценных вещей, принадлежавших главе УНИТА не была разбита или украдена. Такое впечатление, что дом охранялся тщательнее, чем иной банк.). «А что сейчас в нем?»,- спрашиваю у чиновника. «Так, ничего, просто так стоит».  Вот это да! Никогда не поверю, что высшие ангольские чиновники, успешно унаследовавшие от колониальной администрации стремление к роскоши, могли обойти стороной такой особняк. Тем более, что во время боев за город в 1976 году многие здания пострадали. Скорее всего, просто боятся в нем селиться. А вдруг хозяин вернется? Этим  объяснялось и тщательность охраны здания.

Как экипаж «Фоккера» сел в Куиту-Куанавале, не представляю. Привод не работает, диспетчерская служба не отвечает (эту пикантнтную подробность мы, правда, узнали уже после приземления), никаких ориентиров, кроме высокой водонапорной башни с надписью на португальском языке «КУИТУ КУАНАВАЛЕ», испещренной выбоинами от пуль и осколков снарядов. Тем не менее, мы сели. После того как пилоты заглушили двигатели, наступила просто звенящая тишина. Солдаты охраны вместе со своими кубинскими коллегами, передернув затворы «калашниковых», вышли первыми, окружили самолет, заняв сектора обстрела. В течение почти получаса к нам никто не приближался. Вдруг на другом конце ВПП показалась «УАЗик». Но, остановившись в метрах 100 от самолета,  он быстро развернулся и помчался вспять. Кто там? Свои? Чужие? Остается только гадать, да уповать на удачу. Тем временем быстро смеркается, Савельев и кубинец, единственные эксперты в нашей миссии, осматривают полосу, чтобы решить главный вопрос: смогут ли сесть «мигари»?

 Полоса в относительно хорошем состоянии,  длина вполне достаточна для посадки истребителей,  но кое-где имеются выщерблины. К тому же она вся  засыпана камнями. Кубинец отрицательно качает головой. Садиться «Мигам» нельзя, слишком опасно: двигатели  могут всосать камни, и тогда катастрофа неминуема. Савельев другого мнения: здесь вполне можно организовать аэродром подскока после соответствующих восстановительных работ.

Тем временем укативший «УАЗик» вновь приближается к нам, да не один. За ним следует грузовик с десятком вооруженных солдат. Наши стражи, в любую минуту готовые открыть огонь, занимают удобные позиции вокруг самолета. Мы тоже готовы к отражению возможной атаки, примостившись в овраге рядом со взлетной полосой. Но  автомобили оказываются своими. Это фапловцы,  сами порядком испугавшиеся  от нашего появления. Оказывается, никто их не извещал о прилете «Фоккера». Да и не могли. Аккумуляторы имеющейся радиостанции «Рокал»  давно подсели, а дизельный движок вышел из строя.  Поэтому не работала и диспетчерская служба, состоящая, кстати, из одного единственного сержанта. Может быть, оно и к лучшему. Меньше информации в эфире, меньше проблем.

Разговариваем с командиром роты охраны аэродрома. Сведения удручающие. Унитовцы постоянно обстреливают город, минируют дороги. Припасов совсем нет, колонны из столицы провинции Менонге прибывают раз в 3-4 месяца. Наша авиация не летает. Боятся унитовских «Стингеров» в воздухе и гранатометов на земле. Мы первые, кто отважился сесть на этом аэродроме  за последние четыре месяца. Поэтому-то они и испугались. Подумали, что  южноафриканцы высаживают  десант. Каково?  Это, впрочем, неудивительно. У ангольцев еще очень свежи в памяти события, связанные с разгромом южноафриканскими десантниками лагеря намибийских беженцев в городе Кассинга   4 мая 1978 года. Та операция тоже началась с посадки на аэродроме небольшого самолета, из которого после приземления высыпала первая партия южноафриканских «коммандос».

Между тем, к нам  подбегает командир экипажа лейтенант Моизеш. Это один из первых ангольских летчиков, получивших образование в СССР. После обучения в учебном центре города Фрунзе он обучался пилотажу вертолета Ми-8, но, полетав пару лет над ангольскими джунглями и потеряв в катастрофах нескольких боевых товарищей,  решил переквалифицироваться. Моизешу и еще нескольким его товарищам  удалось поехать  в Швейцарию на переобучение. Теперь он может пилотировать не только вертолеты, но и гражданские самолеты. Я знаю, что его «голубая мечта» уволится из армии, и поступить летчиком в ангольскую национальную авиакомпанию TAAG, летать на Боинге.  Но и «Фоккер» командующего ВВС и ПВО, по сравнению с транспортно-боевыми вертолетами, пока тоже неплохо.

Лейтенант что-то возбужденно говорит ангольскому начштаба. Дело плохо. Оказывается, наша посадка прошла вовсе не так спокойно, как мы думали. При заходе на полосу самолет все-таки был обстрелян.  Несколько пуль, выпущенных, видимо, из автомата АК (можно только молиться, что у унитовцев не нашлось «Стингера» или «Стрелы»), пробили фюзеляж. А все из-за того, что летчики, разгильдяи, не стали снижаться по спирали, как того требовал Савельев, а, экономя горючее, пошли на посадку напрямую. Вот и доигрались. Более того, они и не сразу  обнаружили пробоины. Пули, к счастью, оказалась не зажигательными, а то мы бы уже давно дымились вместе с остатками «Фоккера».

Встал вопрос, что делать? Лететь опасно. Но  оставаться  еще опасней. Лейтенант из охраны аэродрома никаких гарантий дать не может. Более того, по его выражению его лица видно, что он был бы страшно рад, если  мы убрались отсюда. Ведь самолет командующего ВВС на полосе – это верный шанс привлечь унитовцев. Тогда серьезной заварушки не миновать. По его словам, он уверен, что враг уже подтягивает силы для ночной атаки.

Выручил боевой опыт ангольских летчиков. Они  выстругали из обыкновенной палки что-то вроде пробок и заткнули образовавшиеся дыры. Оказывается, Моизеш и его товарищи неоднократно так поступали с пробоинами в вертолетах. Но Савельев и кубинец решительно против  «полета на палочке», хотя прекрасно понимают, что оставаться – это, наверняка, ночью лишиться самолета. Унитовцы такого подарка не упустят,  сожгут машину в два счета. Моизеш отчаянно жестикулирует, пытаясь убедить советского «асессора» в надежности ремонта. Причем делает это на достаточно хорошем русском языке с использованием идиоматических  выражений, которых он в большом количестве поднабрался в ресторанах города Фрунзе, где находился крупный центр по обучению наших африканских друзей-авиаторов.

Самое интересное, что в его аргументах основное место занимает отнюдь не желание спасти своего начальника и его советника, а… самолет. «Если не улетим, бандиты сожгут машину, на чем же я стану потом летать?». Стенания летчика понятны. «Фоккер» – единственный комфортабельный  самолет в ВВС Анголы, если не считать «самолета ВВС №1» - президентского лайнера Ту-134, подаренного советским правительством Жозе Эдуарду душ Сантушу.  Президент, правда,  предпочитает советской «тушке» «Боинг» 707 национальной авиакомпании TAAG. Личный самолет командующего обеспечивает достаточно безопасное и безбедное существование пилотам. Гату летает по провинциям не часто, в основном в крупные центры, там, где не так опасно. Наш полет в Куиту-Куанавале -  исключение из правил.  Так, что для Моизеша и его товарищей лишится «Фоккера», это верный шанс «загреметь» с  непыльной работенки в боевую авиацию.

Наконец, Савельев сдается.  Александр Яковлевич в сердцах кидает летчикам: «Делайте, что хотите, все равно меня не слушаетесь». Алберту Нету всецело доверяет пилотам. Для него анголец, научившийся летать, подобен Богу. Как-то, во время наших частых совместных парилок он признался мне, что отчаянно мечтает научиться пилотировать самолет. Хоть маленький, но самолет!

 Решаем так. Взлетаем (если повезет), дотягиваем до Менонге, садимся (опять, если повезет), там пытаемся связаться с Луандой. Пусть высылают за нами другой самолет. Только бы хватило горючего. Наше состояние при взлете и наборе высоты трудно описать словами. Все, как зачарованные, точно в ожидании фейерверка, уставились на правое крыло лайнера, «заткнутое» деревянными пробками. Однако взлет не только происходит благополучно, видимо серьезных повреждений пробоины не вызвали. Кроме того,  выясняется, что по показаниям приборов горючки  вполне хватит, чтобы дотянуть до Луанды. Выручает  попутный ветер.

В Луанде садимся глубокой ночью. Как будто возвратились в другой мир: город сияет миллионами огней, обе взлетные полосы, ставшего в одночасье таким близким и  родным африканского аэродрома горят как рождественская елка. После посадки в Луанде Александр Яковлевич категорически запретил мне даже упоминать о наших «приключениях». Не стал докладывать он о подробностях посадки в Куиту и старшему группы полковнику Кислицину и, тем более, главному военному советнику. И дело не в личной скромности. Савельев пожалел свою супругу Лилию, которая, вряд ли перенесла бы спокойно известия о  похождениях своего мужа.

Но наш боевой вылет в Куиту не пропал даром. Кубинское командование под давлением представленных советскими советниками аргументов и соответствующего приказа из Гаваны начало готовить Куиту-Куанавале, как аэродром подскока для бомбежек Жамбы,  Авиационные удары по логову Савимби кубинцы наносили и в 1982 и 1983 годах. Но большого  успеха  не достигли из-за малой эффективности действий Миг-21 по наземным целям. Хотя после каждой такой бомбежки «Черный петух» на время переставал «кукарекать».    В конце концов, Савимби, почувствовав, что запахло жареным, и «петушку могут подпалить крылышки», отдал приказ своим войскам захватить Куиту-Куанавале. Город  и аэродром был практически окружен и стал систематически подвергаться обстрелам. Для того, чтобы его деблокировать   ангольским войскам пришлось проводить в 1983-1988 годах не одну боевую операцию. Окончательный контроль над городом удалось установить лишь в  ходе  операции, которая в анналах ангольской военной истории осталась как  «Битва за Куиту-Куанавале. Она началась 3 октября 1987 года. 


* Всего в Анголе насчитывается до 110 этнических групп.  Около 96% населения страны принадлежит к народам языковой семьи банту. Северо-западные прибрежные и пограничные с Демократической Республикой Конго со столицей в Киншасе области населяют народности банту – амбунду и баконгу, а также представители племени лунда.  Язык амбунду - кимбунду очень близок к языку баконгу - киконгу. В центральных районах живет самая многочисленная народность овимбунду (язык умбунду) и близкородственные к ней народы валучази, вамбунду и валуимбе (общее португальское название вангангела или гангела).  На северо-востоке живет народность вачокве, а на юго-западе и юге: ваньянека, овамбо, гереро, а также отдельные группы бушменов.

 * Ныне Демократическая Республика Конго

* Военнослужащие родезийской SAS и специального противопартизанского отряда Южной Родезии «Скауты Селуса»

 

 



СОБЫТИЯ

16 ноября 2017 г. в нашей центральной резиденции на Смоленской площади состоялось празднование Дня ветерана Анголы. Совет Союза подготовил к нашему празднику фотовыставку "Военные переводчики в Анголе и Мозамбике".

 

Вышла в свет новая работа, подготовленная в Союзе ветеранов Анголы «Ангола: процесс примирения и вооруженные силы».

На вопросы Корпоративного Журнала ПАО «Газпром» отвечает военный переводчик, заместитель председателя Союза ветеранов Анголы, автор книг и публикаций на «ангольскую» тему Сергей Коломнин. 

Книги Сергея Коломнина
в продаже на Ozon.ru:
«Русский след под
Кифангондо»,

«Мы свой долг выполнили!
Ангола 1975-1992».

*

Книгу Сергея Коломнина "Мы свой долг выполнили. Ангола 1975-1992" можно приобрести: В Книжной лавке РИСИ: г. Москва, ул. Флотская, д. 15Б. Для посещения магазина нужно заранее созвониться: Телефоны: 8 (915) 055-59-88 8 (499) 747-91-38 8 (499) 747-93-35.   

Наш Гимн

Видеотчет о праздновании Дня ветерана Анголы. 16 ноября 2017 года

Белый пепел Анголы

Слова Валерия Михайлова и Владимира Журавлёва
Музыка, аранжировка Владимира Журавлёва
Исполняет Владимир Журавлёв 

Поиск по сайту
Случайный MP3 файл с сайта
Установите Flash-проигрыватель 14. Комо'шта, камарад...( автор и исполнитель Курлыгин Сергей Владимирович)

Перейти к разделу >>
© Союз ветеранов Анголы 2004-2017 г. Все права сохраняются. Материалы сайта могут использоваться только с письменного разрешения СВА. При использовании ссылка на СВА обязательна.
Разработка сайта - port://80 при поддержке Iskra Telecom Адрес Союза ветеранов Анголы: 121099 г. Москва , Смоленская площадь, д. 13/21, офис 161
Тел./Факс: +7(499) 940-74-63 (в нерабочее время работает автоответчик)
E-mail:veteranangola@mail.ru (по всем вопросам)